Он не бежал. Он шел спокойно, ровно, как ходят люди, которые умеют ждать. Но Алиса видела — в глазах его горел огонь. Взгляд мужчины задержался на Алисе, поглощая ее образ целиком. Глаза пылали особым блеском, теплым и страстным, как язычок свечи в темноте.

Он остановился в двух шагах. Смотрел на нее так, будто видел впервые. Или в последний раз. Алиса задрожала, встретив этот магнетический взгляд. Сердце учащенно забилось, тело сковал приятный трепет ожидания.

— Вы… — начал он.

— Барыня! — заорал Пахом от ворот. — Коня куда?

— В стойло! — крикнула Алиса, не оборачиваясь. — И чтоб накормили!

Пахом понятливо исчез.

Они остались вдвоем. И Лева, который сидел на крыльце и внимательно наблюдал.

— Пойдемте, — сказала Алиса. — К пруду, в сторону реки. Там никого.

Голос женщины звенел легкой неуверенностью, вызвавшей желание защищать и беречь. Глубокий смысл каждого слова пульсировал ожиданием взаимного откровения, позволяя принять новую реальность, возникшую между двумя одинокими душами.

Пруд еще не до конца растаял. У берега лежал лед, но в центре уже плескалась темная вода, отражая вечернее небо.

Они стояли на мостках, глядя на закат.

— Зачем вы вернулись? — спросила Алиса.

Влад повернулся к ней, и впервые за долгие годы его лицо выдало то, что он так тщательно прятал — не страсть, а почти детскую растерянность, будто он стоял на краю обрыва и не знал, шагнуть ли вперед или отступить.

— Я пытался вытравить вас из мыслей, как ересь. Загружал себя работой — допросами, отчетами, бесконечными проверками, — хотел утомить разум до беспамятства. Но вы… вы оказались упрямее любой ведьмы. Проникали в сны, шептались в шорохе бумаг, мерцали в отблесках свечей. И каждое утро я просыпался с чувством, будто совершил предательство. Не перед орденом — перед вами. Потому что оставил. Потому что не знал, вернетесь ли вы ко мне.

— Это называется…

— Любовь, — перебил он резко, но голос дрогнул, выдавая внутреннюю борьбу. В его глазах мелькнула горечь. — Да, я знаю. Ирония в том, что я, человек, привыкший разделять мир на черное и белое, теперь тону в оттенках серого. Влюбился в ту, чьи способности должен был считать угрозой… в ту, кого по всем правилам должен был… — он запнулся, сжал кулаки, — опасаться.

Алиса прищурилась, изучая его, словно пыталась прочесть между строк то, что он не решался произнести вслух. В ее взгляде было не только удивление — в нем читался страх.

— Страшно не то, что вы влюбились, — произнесла она медленно, почти шепотом. — Страшно, что вы это признали.

— Вот именно, — усмехнулся он безрадостно. — Потому что теперь обратного пути нет. Ни для вас, ни для меня. Я, инквизитор, который сжег десятки ведьм, теперь сам оказался во власти того, что должен был искоренять. И это… — он на мгновение закрыл глаза, словно борясь с чем‑то внутри, — страшнее любого костра. Я боюсь не огня и не меча. Я боюсь потерять вас.

Алиса замерла. В тишине было слышно лишь их дыхание — неровное, сбивчивое, как пульс перед ударом.

— Вы всегда учили других распознавать обман, — сказала она тихо. — Но теперь сами оказались в ловушке.

— Да, — кивнул он. — И хуже всего то, что я не хочу из нее выбираться.

Он протянул руку, коснулся ее щеки. Пальцы были холодными, но прикосновение обожгло.

— Я не умею быть другим, — сказал он. — Я не умею говорить красиво, не умею ухаживать, не умею обещать вечную любовь. Но я умею одно: защищать. Я умру за вас. Я убью любого, кто посмеет вас тронуть. Я буду рядом, пока вы позволяете.

— А если не позволю?

— Тогда уйду. И буду ждать за горизонтом.

Алиса смотрела в его серые глаза и видела в них то, чего не видела ни в одном мужчине. Не страсть даже — одержимость. Чистую, ледяную, бескомпромиссную.

— Поцелуйте меня, — сказала она. В ее глазах читалось что‑то большее, чем желание — вызов, отчаяние, последняя попытка ухватиться за что‑то настоящее в этом безумном мире.

Он не стал ждать второго приглашения.

Сначала — едва ощутимое прикосновение пальцев к ее щеке. Нежное, как воспоминание, как след тени на стене. Но уже в следующее мгновение его ладони сжали ее плечи — резко, почти до боли, словно он боялся, что она и правда исчезнет, растает, как дым.

Его губы были холодными от ночного ветра, но поцелуй обжег, как огонь — не обжигающий, а всепоглощающий, как пламя, в котором сгорают все запреты. Он целовал ее сначала медленно, бережно, будто она была хрупким цветком, способным рассыпаться от неосторожного дыхания.

А потом все изменилось.

Нежность переросла в страсть, бережность — в отчаянную жажду. Он целовал ее жадно, глубоко, теряя контроль, запутывая пальцы в прядях ее волос, притягивая ближе, еще ближе, так, чтобы между ними не осталось ни малейшего зазора. Их дыхание стало тяжелым, прерывистым, смешивалось в одном ритме, сбивчивом, как бегство от чего‑то неотвратимого.

Она отвечала так же — не сдерживаясь, не думая о последствиях. Вцепилась в его плащ, смяла ткань в кулаках, прижалась всем телом, словно пытаясь слиться с ним воедино. Ее пальцы скользнули по его груди, задели пуговицы мундира, задержались на шее, где под кожей неистово бился пульс — такой же бешеный, как ее собственный.

Где‑то далеко, за гранью сознания, мелькнула мысль:«Это ошибка. Это опасно. Это не должно было случиться».

Но ни он, ни она уже не могли остановиться.

В этом поцелуе было все: боль прошлого, страх будущего и то самое, невыразимое, что бывает только раз в жизни — когда два одиночества наконец находят друг друга. Когда все клятвы, все запреты, все границы стираются в пламени одного мгновения.

Их сердца бились в унисон — громко, отчаянно, как два крыла, пытающиеся взлететь. И в этом ритме не было ничего, кроме них двоих — только тепло ее ладоней, вкус поцелуя и ощущение: наконец‑то дома.

Лева на берегу демонстративно отвернулся и принялся вылизывать лапу.

Когда они оторвались друг от друга, дышать было нечем.

— Я с ума схожу, — выдохнул Влад.

Он уткнулся лбом в ее лоб.

— Что мы будем делать?

— Жить, — сказала Алиса. — Просто жить. И любить друг друга. А там посмотрим.

Он усмехнулся.

— Вы необыкновенная.

Они пошли назад, держась за руки. Лева бежал впереди, не оборачиваясь — обиделся.

— Ваш кот меня не любит, — заметил Влад.

— Он всех любит, кроме тех, кто мне нравится.

— Значит, я ему нравлюсь?

— Значит, он ревнует.

Влад рассмеялся — впервые, кажется, за много лет.

Алиса смотрела на него и думала: «Боже, какой же он красивый, когда смеется».

Вечером в людской был пир.

Влад сидел рядом с Алисой, и все видели, как она на него смотрит — с той тихой, почти затаенной радостью, от которой у нее светлели глаза. Флора подмигивала, Пахом одобрительно крякал, Спиридон хмурился, но молчал, нервно постукивая пальцами по краю стола.

Только Лютобор не пришел. Сказался больным и сидел в своей комнате, глядя в стену невидящим взглядом. В голове снова и снова всплывала картина: ее улыбка, обращенная не к нему. Он сжал кулаки так, что ногти впились в ладони.«Глупо. Глупо было надеяться. Она всегда была слишком яркой для такого, как я». Он вспоминал, как однажды осмелился подарить ей букет из сухоцветов — она поблагодарила, улыбнулась, но потом забыла его на крыльце и его сожрала коза. Как символично.

Михай тоже не пил. Сидел в углу, точил нож и не поднимал глаз. Лезвие тускло поблескивало в свете лучины, а он водил по нему точильным камнем — раз, другой, третий, — монотонно, будто отсчитывая удары собственного сердца. В груди ныло, как от старой раны. Он знал, что не имел права ревновать — она никогда не давала ему надежд, — но все равно было больно.«Я мог бы защитить ее лучше. Я бы никогда не позволил ей дрожать от страха. Но она выбрала его — человека огня и пепла, а не меня, человека стали». Он резко провел камнем по лезвию — раздался пронзительный скрежет. Несколько человек обернулись, но Михай не заметил.