— Здесь, — вдруг хрипло сказал Влад, хватая ее за плечо. — Они здесь.

Алиса остановилась, вскинув посох. Впереди, там, где спираль тропы делала очередной поворот во тьму, что-то шевелилось. Это были тени, но совсем не те, что преследовали их наверху. Другие. Они сгущались сами по себе, становились плотными, почти осязаемыми, собираясь из пыли и мрака, и в них угадывались лица. Не человеческие — другие, древние, деформированные, с глазами, которые тлели тусклым багровым углем, и ртами, которые беспрестанно шевелились, беззвучно артикулируя какие-то слова.

— Не слушайте! — крикнул Лютобор, крепче сжимая меч. На лбу барона выступила испарина. — Они говорят не с вами! Они говорят с вашим страхом!

Алиса подняла посох, вложив в него остатки воли. Свет ударил широким лучом, врезаясь в скопление теней. Те зашипели, забулькали, отшатнулись от жара, но не рассыпались пеплом — наоборот, они сгустились еще сильнее, стали плотнее, обретая объем, и из этой пульсирующей массы начали выходить фигуры. Люди в черных балахонах, скрывающих очертания тел. С черными клинками, которые не отражали свет, а впитывали его. С пустыми глазницами, в которых не было белков — лишь бесконечная космическая пустота.

— В круг! — рявкнул Михай, занимая позицию спиной к стене.

Они встали тесным кольцом, ощетинившись оружием. Первый удар пришелся на щит Лютобора — звон металла о металл прозвучал глухо, вязко, словно били по мокрому дереву. Второй клинок лязгнул о топор Михая, высекая сноп красных искр. Третий обрушился на меч Влада. Алиса осталась в центре живого кольца. Она держала посох перед собой, вращая им над головой, и белый свет чертил защитный купол, отбрасывая врагов, сжигая их одежды. Но стоило одному упасть, превратившись в лужу черного дыма, как из стен выходили двое новых. Их становилось все больше.

— Их слишком много! — крикнул Лютобор, пошатываясь под градом ударов. Щит трещал.

— Держись! — прохрипел в ответ Михай, сбивая очередного врага прикладом топора.

Алиса чувствовала, как внутри нее закипает раскаленная лава. Свет посоха пульсировал уже не в такт сердцу — это ее собственное сердце билось в ритме магического пламени. Она знала: если она снимет последний замок, если позволит этому потоку вырваться наружу, если станет тем чудовищем, которым была в бою за столицу, она сможет уничтожить их всех одним выдохом. Испепелить эту пещеру дотла. Но она боялась. Боялась до дрожи в коленях. Боялась, что если откроет шлюзы, то уже никогда не сможет закрыть их обратно. Что тьма, которая жила внутри нее столько лет, наконец получит свободу и сожрет не только этих теней, но и весь мир. Начиная с тех, кто стоял сейчас за ее спиной.

И тут она услышала Леву.

Он выл — не как волк, потерявший хозяина, и не как зверь, загнавший добычу. В этом звуке не было ничего животного. Это был первобытный глас самой земли, рев тектонических плит, помнящий начало времен, когда свет только отделялся от пустоты. И в этом вое не было ни предупреждения, ни страха, ни призыва к бою — лишь абсолютная, непререкаемая власть приказа.

Тени замерли на полушаге. Фигуры в черном балахонах застыли, словно марионетки, у которых внезапно обрезали нити. Их безликие головы повернулись к источнику звука. И Алиса увидела, как из кромешной тьмы, из той глубины провала, куда не проникал даже ослепительный луч ее посоха, начали выходить дети.

Они шли медленно, сомнамбулами, вытянув руки вдоль тела, и веки их были плотно сомкнуты. Магда, дочка Пахома, с вечно расцарапанными коленками, шла первой, ступая босыми ногами прямо по острым камням, но лицо ее оставалось спокойным. За ней семенил маленький Егорка, смешно перебирая ножками, следом двигались еще двое — мальчик и девочка в одинаковых серых рубахах, которых Алиса никогда раньше не видела, но чьи лица казались странно знакомыми.

— Лева, — прошептала Алиса, чувствуя, как ледяные иглы впиваются в позвоночник. — Что ты делаешь?

Волк не ответил. Он стоял посреди тропы, перекрывая путь назад, подняв лобастую голову к невидимому небу этого подземелья, и вой его становился все выше, истончаясь до ультразвука, переходя в инфразвуковую вибрацию. Алиса чувствовала, как этот звук проходит сквозь камень, сквозь плоть, отдаваясь где-то под ребрами. Внутри нее что-то рушилось — последняя дамба, которую она так долго держала. Сила поднималась из самых темных глубин естества, из того места, где жила ее изначальная природа.

Свет посоха вспыхнул ослепительно, болезненно. Он вырвался из навершия не ровным конусом, а сплошной белой стеной плазмы, ударил вверх, пробивая многовековую толщу мрака, и в этом свете Алиса наконец увидела то, чего не замечала раньше. Стены спирального спуска. Они были покрыты письменами — теми же древними символами, что горели на ее собственном посохе, что складывались в узор шрама на груди Лютобора, что мерцали на камне-амулете, который жег кожу под рубахой. И теперь они горели живым золотом, проступая сквозь черный базальт.

— Идите, — сказала она детям, и голос ее прозвучал чужим, гулким эхом, отразившимся от стен пещеры. — Идите ко мне. Не бойтесь.

Магда остановилась. Медленно, преодолевая незримый барьер, открыла глаза. В них плескался животный страх, застывшая боль многолетних кошмаров, но поверх всего этого сияло что-то еще — хрупкая, невозможная надежда. Она сделала неуверенный шаг вперед, потом второй. Тени вокруг нее дрогнули и расступились сами собой, раздвигаясь, как густая вода перед носом идущего корабля. Егорка споткнулся, упал, поднялся и побрел за ней, ведомый этим светом. Потом пошли остальные.

— Не подходите! — закричал один из фигур в черном, срываясь на визг. Его пустой капюшон дернулся. — Хозяйка запретила! Она заберет их! Она поглотит…

Он не договорил. Лева прыгнул. Но это уже не был прыжок кота или даже огромного хищника. Массивное тело вытянулось в воздухе, расплылось смазанной полосой, становясь больше, страшнее, почти мифическим. Шерсть встала дыбом серебряным ореолом, а глаза полыхнули чистым зеленым огнем, в котором отражалась вся суть мироздания. Он врезался в фигуру, прошел сквозь нее, и человек в черном рассыпался сухим пеплом, который тут же втянуло во тьму вентиляционных шахт.

Алиса упала на колени, протягивая дрожащие руки навстречу детям. Они подошли плотной стайкой, сбились в кучу, и она обняла их всех разом — сразу пятерых, прижав к своей груди, укрывая рваным плащом. Она чувствовала, как они дрожат, чувствовала запах пота, сырости и сладковатый аромат гнили, въевшийся в их волосы. Чувствовала, как отчаянно бьются их маленькие сердечки.

— Все хорошо, — шептала она им в макушки, гладя спутанные волосы. — Мы здесь. Все кончилось. Но это была ложь. Самая страшная ложь из всех, что она произносила.

Из бездны, из того черного зева внизу, куда боялся заглядывать даже свет ее посоха, раздался голос. Тот же бархатный, гипнотический шепот, что преследовал ее в лихорадочных снах каждую ночь. Тот самый голос, который она слышала в крипте под храмом Двуединого.

— Ты пришла, — сказал он. В нем не было злобы, только бесконечная, холодная усталость и предвкушение. — Я ждал тебя. Так долго.

Алиса заставила себя поднять голову, отстраняя детей жестом защиты за свою спину. Из клубящейся тьмы неспешно выходил человек. Сначала показались тяжелые черные сапоги, беззвучно ступающие по камню. Затем складки длинного плаща, поглощающего любой отблеск света. В черном одеянии, с лицом, полностью скрытым глубоким капюшоном. Он шел неторопливо, размеренно, и каждый его шаг отдавался в стенах глухим ударом колокола, резонировал в полу, вибрировал в самом воздухе.

— Канцлер, — выдохнул Лютобор, перехватывая топорище двумя руками. Голос старого воина сорвался.

— Канцлер? — в голосе незнакомца прозвучала насмешка, от которой стыла кровь. Звук был одновременно мужским и женским, старым и молодым. — Ты до сих пор думаешь, что мы просто играли в политику, смертный?

Человек остановился в десяти шагах от них. Медленно, театрально поднял обе руки и сбросил капюшон. И Алиса увидела лицо, которое знала так же хорошо, как свое собственное отражение в зеркале.