— Ты чего мучаешь кота? — спросил Лютобор на второй день. — Он тебе не оракул.

— Он лучше оракула, — ответила Алиса. — Он чувствует ложь. Если бы канцлер был здесь, Лева бы уже показал, что о нем думать.

— И что бы он показал?

— Что канцлер — хитрая лиса. Но не враг. Пока.

Лютобор усмехнулся.

— Ты не перестаешь меня удивлять.

— Это только начало.

На третий день она села писать ответ. Текст вышел длинным, витиеватым, но абсолютно пустым по содержанию. Благодарность за внимание, восхищение его мудростью, намек на «некоторые затруднения» в Каменном Логе, которые не позволяют ей приехать немедленно, но… если его превосходительство настаивает… она, конечно, найдет возможность…

— Ты зачем ему эту воду льешь? — спросил Лютобор, прочитав черновик.

— Чтобы он думал, что я простая деревенская дура, которая пишет длинные письма от неумения сказать коротко. — Алиса перечитала, осталась довольна. — Пусть считает меня наивной. Тем интереснее будет, когда он поймет, что ошибся.

— А если не поймет?

— Поймет. Такие, как он, всегда проверяют. И лучше, чтобы первое впечатление было обманчивым.

Лютобор посмотрел на нее долгим взглядом.

— Знаешь, — сказал он, — я начинаю понимать, почему Влад с ума по тебе сходит.

— Потому что я вкусно готовлю?

— Потому что ты опасна. Сама того не замечая.

Алиса усмехнулась и запечатала письмо.

Ответ пришел через пять дней.

Канцлер писал, что тронут ее вниманием, что прекрасно понимает занятость хозяйственными делами и что готов принять ее в любое удобное время. А чтобы ей было спокойнее, он высылает «охранную грамоту», подписанную им лично, которая гарантирует ей безопасность на территории столицы и право свободного передвижения.

К грамоте прилагалась короткая записка, написанная от руки: «Жду с нетерпением. Есть о чем поговорить. Кстати, ваш друг инквизитор тоже здесь. Будет рад вас видеть».

— Влад? — Алиса подняла глаза на Лютобора. — Он знает, что Влад здесь?

— Канцлер знает все. — Лютобор пожал плечами. — Это его работа.

— Значит, он использует Влада как приманку.

— Сработало?

Алиса промолчала. Но Лютобор видел ее глаза.

— Сработало, — кивнул он сам себе. — Едем.

В столицу въехали к вечеру.

Город встречал их запахами — первое, что всегда било в нос. Дым, гарь, прелая солома, конский навоз, жареное мясо из трактиров и еще что-то сладковато-гнилостное, что висело над окраинами, где селилась беднота. Алиса втянула воздух, принюхалась, будто зверь, вышедший к незнакомой воде.

Когда она покидала столицу в прошлый раз, город казался ей чужим, но величественным. Храмы, особняки, мостовые, по которым цокали копыта породистых лошадей, — все это внушало трепет, смешанный с любопытством. Тогда она смотрела на столицу как провинциалка, впервые попавшая в большой мир.

Теперь она смотрела иначе. Теперь она видела.

Видела грязь, которая начиналась сразу за парадными фасадами. Нищих, жавшихся к стенам, с пустыми глазами и трясущимися руками. Детей с голодными лицами, шныряющих в толпе в поисках кошелька. Стражников, которые смотрели не на тех, кто нарушает закон, а на тех, у кого есть деньги.

Город жил своей жизнью. Хищной, опасной, равнодушной. Это был зверь, огромный и сытый, который не замечает, как по его бокам ползают блохи.

Алиса изучала его.

Кто входит в ворота, кто выходит. Какие лица у стражников — усталые или внимательные? Где можно укрыться, если придется бежать? Какие улицы широкие, а какие — узкие лабиринты, где засада ждет за каждым углом?

— Ты сейчас как разведчик перед боем, — заметил Лютобор, правя лошадьми.

Он сидел рядом, широкоплечий, спокойный, но Алиса чувствовала — он тоже настороже. Глаза его скользили по толпе, по крышам, по теням в подворотнях. Профессиональная привычка, от которой не отвыкают.

— Я и есть разведчик, — Алиса поправила плащ, машинально проверяя, легко ли выхватить нож. — Мы не знаем, что нас ждет. Но я хочу знать, куда бежать, если что.

— Умно.

— Умно было бы не приезжать. — Она усмехнулась, но усмешка вышла невеселой. — Но выбора нет.

Лютобор кивнул. Он понимал. Им нужны союзники. Им нужна информация. Им нужен Влад.

Особняк Лютобора стоял в тихом переулке, недалеко от посольского квартала. Трехэтажный, из темного камня, с коваными воротами и узкими окнами — крепость, а не дом. Слуги встретили их молчаливыми поклонами, забрали лошадей, проводили в комнаты.

Комната Алисы оказалась маленькой, но уютной. Камин, широкая кровать, тяжелые шторы, за которыми можно спрятаться от чужих глаз. Лева, едва переступив порог, начал обход — обнюхал углы, проверил щели под окнами, заглянул под кровать. Потом одобрительно фыркнул, запрыгнул на кровать и уставился на Алису с видом: «Нормально, можно жить».

— Завтра, — сказала Алиса, опускаясь на край кровати. — Завтра встреча. Сегодня отдыхаем.

Она скинула плащ, разулась, легла поверх одеяла. Лева тут же придвинулся, положил голову ей на ноги, заурчал.

Но сон не шел.

Глаза закрывались, тело ныло от усталости, но мысли ворочались, как тяжелые камни. Завтра. Встреча. Влад.

Он был где-то рядом.

Алиса чувствовала это кожей. Тем особенным чувством, которое не объяснить словами — просто знаешь, и все. Он был в этом городе. Может быть, в храме. Может быть, в своем кабинете. Может быть, шел по ночной улице, глядя на те же звезды, что и она.

Вспоминал ли он ту ночь в Каменном Логу? Тот взгляд, от которого у нее подкашивались колени? Те слова, которые он ей шептал?

Она перевернулась на бок. Лева вздохнул, недовольный, что его потревожили.

За окном шумел город. Где-то пели пьяные, где-то лаяли собаки, где-то стучали колеса запоздалой повозки. Столица не спала. Столица жила своей хищной, равнодушной жизнью.

Алиса смотрела в потолок и думала о завтрашнем дне.

Лева вдруг поднял голову, насторожился. Уши его дернулись, глаза уставились на дверь.

— Что там? — шепнула Алиса.

Кот прислушался, потом снова лег, закрыл глаза. Все чисто.

Утро встретило ее серым небом и моросящим дождем, который начинался еще ночью и, казалось, не собирался заканчиваться никогда. Вода стекала по стеклам мутными ручьями, за окном все расплывалось в серо-белую муть — город умывался, смывая с себя ночную грязь и грехи.

Алиса стояла перед зеркалом дольше обычного.

Не потому, что хотела понравиться. Скорее наоборот — хотела, чтобы ее воспринимали всерьез. Чтобы видели не женщину, не вдову, не «ту самую, что сожгла Рутгера», а ту, с кем нельзя не считаться.

Она выбрала темно-синее платье — строгое, почти монашеское, без единой оборки. Никаких украшений, кроме тонкого серебряного колечка на пальце — память о матери, которую она никогда не знала. Волосы убрала в тугой узел, открыв шею и скулы. Взгляд в зеркале получился холодным, чужим.

— Сгодится, — сказала она своему отражению.

Посох остался стоять в углу комнаты.

Она долго смотрела на него — теплый, живой, пульсирующий знакомым ритмом. Оставлять его было страшно. Как оставить часть себя. Но брать с собой на встречу с канцлером, где каждая мелочь будет замечена, истолкована, использована против нее — нельзя.

Вместо посоха она надела под платье маленький амулет. Простой камешек на кожаном шнурке. Велена сказала: «Надень, если почувствуешь, что тьма рядом. Он согреет».

Камень сейчас был холодным.

Пока.

Лютобор ждал внизу, у лестницы. Увидел ее — и замер на мгновение, не скрывая восхищенного взгляда.

— Ты сегодня… — начал он и осекся, подбирая слово.

— Страшная? — усмехнулась Алиса.

— Опасная, — поправил он. — Это хуже.

Она спустилась, поправила плащ, который подал слуга.

— Посох не возьмешь? — Лютобор кивнул наверх, туда, где в комнате осталась ее сила.