Подумав мгновение, Ганс-Старший строго добавил: — Слушай меня, жена. Нашему брату-крестьянину редко удается скопить благородный металл. Это серебро мы прибережем на черный день, спрячь его понадежнее и без крайней нужды не трогай.

«Сам за полдня спустил половину нежданного богатства, а теперь меня бережливости учит!» — мысленно усмехнулась Марта, но вслух перечить мужу не стала и лишь покорно кивнула.

Спрятав слитки в самый дальний угол, Марта с великим трепетом перебрала разложенные на кровати мягкие ватные перины и рулоны ярких тканей, после чего поспешила в светелку к дочери, дабы осмотреть её обновки. Теперь, когда она знала цену вещам, вид девичьей комнаты, обстановка которой обошлась в целых семнадцать серебряных монет (дороже, чем стоила постройка всей их новой крестьянской усадьбы!), вызывал в сердце матери лишь бесконечную, окрыляющую гордость.

«Надо же, какая у меня дочка умница растет, — с восторгом думала Марта. — Совсем еще малютка, а уже сама себе такое княжеское приданое заработала!» Не то что она сама в свое время: уходила из родительского дома без гроша за душой, унося лишь холщовый узелок да один старый ночной горшок, из-за чего мачеха Гертруда и снохи в большой усадьбе долгие годы смотрели на неё свысока и попрекали каждым куском.

Вспомнив обо всех обидах и колкостях, что ей пришлось безмолвно сносить за эти годы от родичей, Марта с сердцем сплюнула в сторону: «Тьфу на вас! Ну и что с того, что вы все сыновей понарожали? Теперь вон сами к моей дочке за советом бегаете, как бы монету на барбарисе заработать. Одна моя девочка стоит всех ваших сыновей и дочерей вместе взятых!» Жаль только, высказать всё это в лицо золовкам Марта не могла, а потому лишь молча тешила душу этими мыслями.

Вернувшись в свою комнату, Марта достала из старого дубового ларя две серебряные монеты и переложила их в отдельный потайной шкатулок. Отныне она твердо решила: с каждого заработка она будет откладывать серебро на свадьбу дочери. Её Ильза должна покинуть родительский дом с таким почетом и блеском, чтобы ни одна девка во всей округе и сравниться с ней не смела!

Маленькая Ильза об этих материнских планах даже не догадывалась. В этот самый момент она, обливаясь потом, усердно терла жесткой щеткой подаренные ковры. «До чего же неудобно жить без водопровода! — ворчала девочка, оттирая волокна. — Каждую каплю воды батюшке приходится на собственных плечах из колодца тащить, надо экономить... Но ведь коли ковер как следует не отмыть, как на нее ложиться-то? Нельзя так». Ильза в сердцах бросила щетку, выбежала во двор и перегородила дорогу Гансу-Старшему, который как раз подхватил пустой короб и собирался идти на канавы за новой партией болотных крабов.

— Батюшка! — звонко обратилась к нему Ильза. — А давай у нас на подворье собственный колодец выкопаем? Носить воду издалека сплошная мука, никакого присеста нет. — Ладно! — в этот раз Ганс согласился без лишних споров. — Вот минует Праздник Осени, начнем копать погреба под новый урожай, тогда и позовем мастеров, пускай заодно и колодец нам обустроят.

Семья у них была небольшой, рабочих рук для носки воды пока хватало, а сейчас каждый погожий день был на счету, нужно было ловить крабов. Ганс знал, что как только наступит первый осенний месяц, эти членистоногие твари попрячутся глубоко в ил, и до самой весны их будет не сыскать.

Ильза быстро прикинула в уме: сегодня пятое число восьмого месяца, до главного осеннего праздника, что приходится на пятнадцатый день, осталось всего декада. Десять дней она вполне могла потерпеть.

К вечеру, когда в доме зажгли масляный светильник, Марта решила засесть за шитье, ей не терпелось поскорее скроить для Ильзы новый синий полог. Она аккуратно разложила ткань на столе, потянулась к ларю и вдруг всплеснула руками: больших ножниц-то в комнате не оказалося! Их давеча забрала Ильза, чтобы срезать клешни у крабов в главной зале.

Поскольку с пологом дело встало, Марта тоже вышла в залу и принялась помогать семье потрошить крабовые панцири. Ганс-Старший удивился, увидев жену, и вскользь спросил, отчего она бросила шитье. Марта в сердцах пожаловалась на отсутствие вторых ножниц.

Ганс-Старший немного подумал и рассудил: — Коли так, завтра я снова держу путь в город. Куплю тебе новые ножницы, а заодно отправлю через почтовый тракт праздничные дары к Осеннему дню для твоего брата и для моих родичей в дальних селениях.

На Праздник Осени Ганс по обычаю обязан был засвидетельствовать почтение своему отцу Ландберту, главе рода, а также второму дяде. С ними-то всё было просто, жили в той же деревне, занести гостинец можно в любой час. Но вот родной дядя Ганса жил в селении Зеленый Камыш за добрых шестьдесят км отсюда, а родня Марты и вовсе обустроилась в лесной глухомани, в восьмидесяти км пути. В такие дальние края самому ходить недосуг, оттого припасы обычно переводили в звонкую монету и отправляли через придорожную почтовую станцию.

Вчера из-за кутерьмы с городскими покупками Ганс совершенно позабыл об этом важном долге. В прежние годы, когда Ганс-Старший еще не отделился от большого дома, старый Ландберт всегда давал ему на праздничный дар дяде триста медных грошей, ровно столько, сколько стоили добрый кувшин хмельного отвара, пара вяленых рыбин, кусок соленого окорока и фунт белого сахара, коими одаривали родню мачехи. Но поскольку за доставку почтовая станция забирала целых пятьдесят грошей пошлины, дальний дядя каждый раз получал чистыми лишь двести пятьдесят.

Однако позже, когда младшую сестру Ганса, круглолицую Анну, просватали за двоюродного брата из того самого села Зеленый Камыш, мачеха тут же объявила: мол, раз их усадьба посылает дар дяде, а молодая Анна должна слать отдарок родительскому дому, деньги будут лишь бессмысленно кочевать по тракту, кормя почтовых слуг. Оттого мачеха рассудила, что обеим семьям проще вовсе отказаться от этих трат. С тех пор Гансу-Старшему на подарки прежней родне не выделяли больше ни единого гроша.

У Ганса-Старшего тогда лишней монеты не водилось, но добрый дядя обиды на племянника не держал. Каждый год на второй день Нового года он непременно присылал двоюродного брата вместе с Анной проведать Ганса в его бедности, да еще и подкидывал ему пару связок медных грошей на мелкие расходы.

Позже, когда Ганс-Старший уже обзавелся собственной семьей, мачеха сменила гнев на милость и позволила сыновьям оставлять себе малую долю от сторонних заработков. Ганс начал ходить на подработки в город, и за год у него, помимо общих отчислений в усадьбу, стало оставаться на руках больше одной серебряной монеты. Едва заимев собственный кошель, Ганс-Старший тут же вернул прежний обычай и сам принялся слать дяде праздничные дары. Что же до родни Марты, то подарки им выделялись из общего амбара усадьбы, всё так же, две сотни и пятьдесят грошей чистыми, да пятьдесят грошей пошлины почтовым слугам.

В нынешний же год, отделившись от большого дома, Ганс решил послать каждой семье полновесный дар, ровно по триста медных грошей чистыми, а дорожную пошлину оплатить сверху из собственного кармана. Вместе с тем он задумал вложить в каждый узел по письму, дабы открыто поведать родичам, как его семья заработала монету на сушеном барбарисе. Про сушеную ягоду к этому времени прознали уже во всей округе, включая семьи иных фамилий, так что Ганс-Старший рассудил, что таиться от родного дяди и тестя с тещей больше нет никакой нужды.

О том же, что они со скандалом разделили имущество и ушли из большой усадьбы, Ганс в письмах не обмолвился ни единым словом. К чему зря волновать стариков? Наступит срок, сами всё узнают, а сейчас незачем вгонять их в тревогу.

По закону и обычаю, после раздела хозяйства Ганс-Старший обязан был принести своему отцу, старому Ландберту, сыновнюю долю на содержание старости. Ганс решил не скупиться и удвоить ту меру, которую он посылал тестю. Для отца он приготовил знатный гостинец: кувшин доброго вина, пару жирных рыбин, три фунта отборного свиного мяса и целый мешочек белого сахара, а сверх того, отрез прочного бурого холста на новый кафтан (из того самого рулона, что купил вчера в городе) и три целые связки медных грошей. Такой щедрый дар потянул без малого на девять сотен грошей, во всей деревне подобная сыновняя почтительность считалась теперь самой верховой, на зависть соседям.