В окрестных городах богатые господа и купцы, когда покупали рыбу к праздничному столу, всегда выискивали тяжелых толстолобиков или амуров весом не меньше трех фунтов. Во-первых, мясо у них жирное, а кости крупные, есть удобно, не поперхнешься. А во-вторых, для доброго предзнаменования. Несет такой хозяин огромную рыбину через весь рынок, соседи диву даются: «Ого, какой знатный избыток!» А покупатель в ответ важно кланяется: «Да уж, нынче чистый избыток уродился!» А вот благородного окуня простые люди в этих краях издавна прозвали «речной куриной грудкой». В его крестьянском названии даже слова «рыба» не было. Считалось, что его покупают лишь те бедняки, у которых нет денег на настоящую домашнюю птицу, вот и берут окуня, чтобы хоть как-то утешить себя вкусом, похожим на нежное белое мясо.
Ильза прикинула на глаз: каждый окунек был длиной почти в ладонь с четвертью, весом никак не меньше фунта. Она стрелой метнулась к матери, выпросила заветные монеты и бережно переложила добычу в свою корзинку. Рыба была у нее и теперь Ильза знала, что делать: «Срочно бежать к лугу и косить сочную траву!»
Эта луговая трава была не чем иным, как молодой люцерной. В своей прошлой жизни Ильза лишь после посещения одной знаменитой загородной усадьбы узнала, что это кулинарное чудо, за которое городские господа платят немалые серебряные монеты, обычная сорная трава с тремя сердечками-листочками на стебельке. В парке у её прежнего дома эта зелень ковром стлалась вдоль дорожек, а на бронзовой табличке было строго выбито: «Люцерна посевная». Живучесть у этой травы была поразительной, дай ей хоть горсть земли, и она попрет в рост. В прежнем мире она умудрилась разрастись от сырых низин до самых дальних горных хребтов. В этом же веке у нее не было красивого имени, никто не звал её люцерной, для местных крестьян она оставалась безымянной сорной травой, которую косили разве что на корм свиньям. Благо росла она на каждом шагу: все межи, канавы и обочины дорог вокруг деревни были усыпаны этими сочными зелеными коврами, знай себе кланяйся да собирай.
На их новом участке люцерна тоже поначалу росла, но когда Ганс-Старший ровнял землю под фундамент, всю её безжалостно выкорчевали. Вернувшись домой, Ильза подхватила маленькую корзинку, взяла зазубренный серп и отправилась к соседскому заброшенному пустырю. Несколько взмахов лезвия, шах-шах и на дне корзины уже лежала сочная гора зелени, готовая стать главным украшением обеда.
Приготовление окуня с люцерной мало чем отличалось от варки привычной похлебки с карасями. Сперва на раскаленное свиное сало опускали очищенную рыбу. Жарить её следовало до тех пор, пока нежная кожица не схватится золотистой корочкой и лишь затем заливать ключевой водой. Как закипит на яростном огне, убавляй угли и томи на малом жару, пока бульон не станет белым, как парное молоко. И лишь в самый последний момент, когда рыбный сок отдаст всю свою силу, в котел бросают белый творог или, как сегодня, целую охапку сочной луговой зелени. Едва трава обмякнет и пустит аромат, снимай котел с очага и подавай на стол.
Марта, которая за последние дни наловчилась варить карасей, взялась за новое блюдо с уверенностью заправского повара. Глупой она никогда не была, просто в старом доме её никто не учил готовить на свой лад, а теперь, когда рядом крутилась привередливая дочка и то и дело подавала дельные советы, у нее от разу к разу выходило всё лучше. По крайней мере, сама Марта была твердо уверена, что её стряпня теперь ничуть не уступает блюдам свекрови Гертруды или крикливых невесток.
Вот только сейчас сердце Марты сжималось от глухой тревоги. Ей еще отродясь не доводилось видеть, чтобы благородную рыбу варили с сорной травой... да что там, с откровенным свиным кормом! В их деревне рыбу либо жарили до черной корочки с солью, либо варили из нее пустой бульон. Даже творожный сыр в котел никто, кроме них, не догадывался добавлять, их караси с сыром и так уже стали притчей среди соседей. Белый сыр - ладно, он хотя бы по вкусу и плотности напоминает нежное мясо, с этим можно смириться. Но варить рыбу со свиной травой? Что это вообще за чудная похлебка? Будет ли это хоть капельку съедобно?
Марта долго мучилась сомнениями и в конце концов решилась на поступок, какого не совершала за всю свою замужнюю жизнь. Оглядевшись, словно воровка, она, точь-в-точь как её дочка Ильза, аккуратно зачерпнула краем деревянной лопатки капельку горячего бульона из котла и поднесла к губам, чтобы снять пробу.
«Три куска сырыми съест, три пока варится, да еще три ни то ни сё» — так пелось в старинной деревенской песенке, в которой крестьяне высмеивали прожорливых и нерадивых невест у очага, что так и норовили стащить лучший кусок из общего котла до обеда. В эти суровые времена, когда зерна вечно не хватало, прослыть лакомкой и «кухонной воровкой» было худшим позором для замужней женщины. Поэтому здешние хозяйки всегда готовили вслепую, полагаясь лишь на чутье и привычный вес руки, никогда не притрагиваясь к недожаренной еде.
Но стоило лишь капле этого отвара коснуться кончика языка Марты, как мир для нее перевернулся. Аромат был настолько утонченным, глубоким и неземным, что женщина невольно зажмурила глаза, а все её чувства вмиг сосредоточились в одной этой сочной точке. Это не имело ничего общего с той приторной, тяжелой сладостью жирного свиного жаркого, которым её угощали несколько лет назад на празднике в доме старосты. Рыбный бульон подарил Марте такое ощущение свежести и полноты, какого она не знала за все свои тридцать лет. У простой крестьянки не нашлось бы мудрых слов, чтобы описать это кулинарное великолепие, поэтому она выдохнула единственное слово, которым здешние люди окрестили всё самое прекрасное и утонченное: — Неземное... Чистое блаженство! Раньше Марта частенько слышала от заезжих торговцев, что в городских трактирах подают блюда, вкус которых «неземной и легкий, словно дыхание ангела». Она лишь головой качала, не понимая, каково это на вкус. Но в эту минуту Марта поняла: истинное блаженство это когда свиная трава томится в одном котле с речной «куриной грудкой».
Как и следовало ожидать, за полуденным обедом миска с окунем и люцерной мгновенно покорила каждого, кто сидел за столом. Об Ильзе и говорить нечего, она мысленно преклонялась перед этим вкусом уже вторую жизнь подряд. Марта тоже пребывала в немом восторге, словно лично прикоснулась к тайнам райских садов.
Молодой Кристиан орудовал деревянной ложкой без устали: он так резво отправлял в рот сочную зелень, что хруст стоял на всю летнюю кухню, прожорливый боров у корыта и тот уступил бы ему в скорости. Его старший брат Фридрих изо всех сил старался сохранять степенный вид, как и подобает будущему старосте, чинно отправлял в рот то ложку каши, то щепотку травы. Однако, если присмотреться повнимательнее, можно было заметить, что за один раз он подцеплял своими палочками столько люцерны, сколько в обычные дни ему хватило бы на три добрых глотка.
И лишь Ганс-Старший проявил истинную сыновнюю почтительность. Едва проглотив первый кусок нежного рыбного мяса, он повернулся к жене: — Марта, отец ведь третий день лежит в лихорадке, у него во рту, почитай, всё пересохло, никакого вкуса к еде нет. Коль у нас в котле еще осталось это варево, налей-ка добрую чашу да отнеси старику.
Раз муж велел, Марта спорить не стала и согласно закивала, почитать свекра было её прямым долгом и она делом была готова поддержать супруга. Она прошла к очагу и приподняла тяжелую деревянную крышку. В котле оставалось еще добрых пол-объема сочной похлебки, спасибо Ильзе, которая так сильно любила тушеную люцерну, что при варке бахнула в котел целую корзину зелени с верхом. Марта аккуратно достала со дна второго окуня, которого изначально приберегала на ужин, переложила его в глубокую глиняную миску, доверху залила густым белым бульоном с травой, а сверху плотно прикрыла плоским блюдом, чтобы подольше сберечь живительное тепло.
Ильза, сидевшая за столом, тут же поднялась с места: — Матушка, давайте я пойду вместе с тобой! Девочка прекрасно помнила, как её мать в старом доме вечно терпела обиды от свекрови и двух теток, да и со старым дедом Ландбертом у нее никогда не клеился разговор. Оставлять мать одну перед этим змеиным гнездом ей не хотелось.
