Нина знала этот запах, потому что, когда он проходил мимо в кухню, ветерок доносил его до её мойки.

Она всегда прятала лицо, отворачивалась. Потому что она была грязная, в жирном фартуке,

с красными от воды пальцами. Она не хотела, чтобы он видел её такой.

А он как будто и не замечал её. Прошёл мимо, даже не глянув в её сторону.

Зачем ей, нищей уборщице, смотреть на него?

Она была для него пустым местом — частью кухонной мебели. И она была благодарна за это.

Потому что если бы он посмотрел на неё с отвращением, она бы просто провалилась сквозь землю.

Она выбросила сигарету, зашла обратно.

Зазвонил её телефон, старый, громкий. Номер дочери. Она отошла в подсобку, прижала трубку к уху.

— Мам, привет! — голос Алисы звенел, как хрусталь. — У меня новости! Меня взяли на показ в «Палаццо»! Представляешь? Я буду выходить в платье с вышивкой, там такие камни...

Нина слушала и улыбалась.

Её девочка, её гордость, красивая, длинноногая, с правильными чертами лица, которую она родила в девятнадцать лет.

Она отдала ей всё: свою фигуру, свой сон, свои деньги. Она работала на двух работах, когда Алиса была маленькой. Алиса не знала, что Нина иногда воровала еду из столовой, чтобы накормить ребёнка. Теперь Алиса жила в Москве, снимала квартиру с подругой, ходила по кастингам. И просила деньги.

— Мам, понимаешь, мне нужно портфолио для агентства. Хорошие снимки, на белом фоне. Это стоит тридцать тысяч. Я знаю, что ты скажешь, но это инвестиция в мою карьеру! Я верну всё, клянусь!

Нина сжала трубку.

Тридцать тысяч. У неё на счету было двадцать. И то — это накопления на новый бойлер, потому что старый тек.

— Алиса, я же отправляла тебе в прошлом месяце двадцать...

— Мам, это было на жизнь. А это на дело. Ну пожалуйста, я тебя очень прошу. Ты же хочешь, чтобы я стала звездой?

Нина закрыла глаза. Ей хотелось сказать: «Дочка, у меня нет денег. Твой отец приедет и пропьёт всё, что есть». Но она сказала:

— Хорошо. Я переведу. Только завтра.

Алиса чмокнула её в трубку и отключилась. А Нина поняла, что у неё не останется ни копейки. И когда муж приедет и потребует «на бутылку», она скажет, что денег нет. Он снова ударит кулаком по столу и обзовёт её дурой. Она уже привыкла.

Она вернулась на своё место и снова взялась за нож. Пальцы дрожали. Она порезала палец, и на картошку упали капли крови. Нина зажала ранку, быстро промыла, замотала пластырем. Она делала это сотни раз. Шрамы на её руках — как карта её жизни. Белые, тонкие полосы от ожогов жиром, от порезов, от химии.

И в этот момент она поймала себя на мысли: «А что, если бы я не пошла в тот ресторан? Если бы я сбежала с дочкой двадцать лет назад? Где бы я была?». Но она знала ответ: она была бы одна, без денег, без жилья. Она выбрала терпеть. И терпела до сих пор.

Вечером она ехала домой и смотрела, как за окнами зажигаются огни. Квартиры, в которых живут другие женщины. Они ужинают с мужьями, обсуждают отпуск, выбирают обои для спальни. У них есть платье на выход, и они красят ресницы. А у неё есть только этот «Форд» с кондиционером, который не работает, и сумка с продуктами из ресторана — то, что не продали. Она везла домой обрезки мяса и немного овощей. Чтобы сварить суп.

Дома её ждала тишина. Темнота. Она включила свет, разогрела суп, села перед телевизором, который показывал какой-то сериал про богатых домохозяек. Она смотрела на их бриллианты и думала: «Это не про меня». Она легла на диван, не раздеваясь, и почувствовала, как слёзы текут из закрытых глаз. Плакать она не умела — только молча, без звука. Завтра будет новый день. Тот же самый. И она снова будет мыть чужую посуду.

Утро следующего дня не принесло чуда.

Нина проснулась с головной болью и чувством, что у неё внутри ватный ком. Она посмотрела на телефон — СМС от мужа не было. Значит, он ещё там, в Сургуте, со своей Ларисой, которая, по слухам, была моложе, красивее и не имела мозолей на руках. Нина представила её: наверное, у неё были длинные ногти, гелевое покрытие, и она не знала, как пахнет картофельная кожура.

Она снова оделась в свою форму, снова поехала по тому же маршруту, снова зашла через чёрный ход.

Ресторан «Прованс» гудел с самого утра.

Сегодня должен был быть банкет — свадьба на сто человек. Повара бегали как угорелые, Борис Иванович метался с ножом, как берсерк. Он орал на всех — на су-шефа, на кондитера, на помощников. Нина привыкла к этому шуму. Для неё он был белым шумом, фоновой музыкой.

Её место находилось у самого большого стола, где раскладывали заготовки.

Она достала из холодильника лотки с мясом — куриное филе, говяжья вырезка, свинина. Надо было разложить всё порционно, по сто граммов, завернуть в плёнку и подписать маркером.

Нина делала это с автоматизмом робота. Левая рука держала мясо, правая — нож. Она отрезала ровные куски, взвешивала на электронных весах, каждый раз поправляя плюс-минус два грамма.

Она была идеальным калибровщиком, и даже Борис Иванович не мог придраться к её точности. Но он всё равно придирался — просто чтобы показать, кто здесь главный.

— Нина, ты где тут нарезала? Это же не для винегрета, это для салата «Цезарь»! — он ткнул пальцем в миску с куриным филе. — По диагонали, я же говорил!

Нина кивнула, не поднимая глаз. Она знала, что он прав, но сил перечиться не было.

Она перерезала всё заново. Пальцы онемели, в глазах рябило от усталости. Она не спала по-человечески уже третью ночь. Денежные проблемы, мысли о муже, тоска по дочери — всё это высасывало из неё жизнь.

В обеденный перерыв она вышла в коридор, прислонилась к стене и закрыла глаза. Кто-то прошёл мимо, задел её плечом.

Она открыла глаза — это был официант Андрей, молодой парень, который всегда подшучивал над посудомойками.

— Нина, отоспись, а то упадёшь в котёл, — усмехнулся он и побежал дальше.

Нина горько улыбнулась. Она вспомнила, как в молодости она мечтала о работе в красивом месте, где она будет встречать гостей, носить длинное платье, улыбаться. Она даже подавала резюме в несколько модельных агентств, но её не взяли — рост был маловат, фигура не «подиумная», да и ребёнок на руках.

Она выбрала кухню. Потому что здесь платили сразу, наличными, и можно было подрабатывать сверхурочно.

Она зашла в туалет, глянула на себя в зеркало. Отражение было ужасным: бледное лицо, синяки под глазами, кожа сухая, как пергамент, волосы выбивались из-под косынки, лоснились от жира.

Она попыталась привести себя в порядок — смочила лицо водой, пригладила волосы. Но это не помогало. Она всё равно выглядела как уборщица, которую только что нашли в подвале.

Она вышла из уборной и почти нос к носу столкнулась с Сергеем. Он шёл из кабинета в зал, держа в руках какую-то папку.

Он не заметил её, но она вдохнула его запах — свежий, дорогой, с нотками грейпфрута. На мгновение ей показалось, что он слегка замедлил шаг, будто хотел что-то сказать, но прошёл мимо. И она снова осталась одна с запахом хлорки и жареного мяса.

Вечером банкет начался. Нина слышала, как из зала доносилась музыка, смех, звон бокалов.

Она же стояла у раковины, на которую скидывали грязные тарелки, соусники, вилки. Жирная вода, ошмётки пищи, струя горячей воды с моющим средством.

Она надевала перчатки до локтя и начинала погружение в ад. Жир лип к рукам, воняло отсыревшим рисом и подгоревшим маслом. Она мыла, протирала, сушила. Её спина ныла, ноги гудели.

Гости пили, ели, не думая о том, кто будет отмывать их тарелки.

В какой-то момент она услышала звон — разбился бокал. Официант Марина, молодая девушка с пустыми глазами, забежала с осколками и скинула их в мусорный контейнер.

— Нина, там ещё из третьего зала подвезут, — сказала она и убежала.

Нина кивнула. Её руки уже покраснели и покрылись мелкими трещинами, несмотря на перчатки. Химия была слишком агрессивной, а она забыла нанести защитный крем. Она всегда забывала о себе.