Все они хорошо друг друга знали. Можно сказать, были старыми друзьями. Ничто, кроме устного предупреждения Президента, не препятствовало им делиться мнением в компании тех, кому они полностью доверяли и кем во многом соглашались. Кроме того, еда была превосходной, а вино наливалось щедро. В камине ярко горел огонь; кресла были удобны, дымный лист раскурен; деймоны развалились на коленях брюк, на подоле платья или на мягких спинках кресел.

Разговор начал хозяин, декан Коллегии епископов—худощавый мужчина, ревностный и энергичный.

–Я очень рад этой возможности пообщаться, пусть и в частном порядке. В свете того, о чём собирается объявить Президент, было бы отступлением от нашего долга не обсудить этот вопрос…

–А о чём он собирается объявить?—спросил крупный, рыжебородый, больше похожий на солдата Карл фон Ландсберг, один из высших функционеров Суда общего порядка.

–В этом вся суть, Карл. Нас должны были об этом предупредить—но нет.

–Но разве это относится к компетенции Совета?—сказала Мариетт Зайдель, профессор филологии из Лозанны.

–Вы имеете в виду предстоящее объявление войны?—спросил Юлиус Моршах. Этот полный, элегантный и добродушный на вид человек был банкиром, чьё богатство превышало все мыслимые границы.

–Да, именно,—ответил декан.

–Боюсь, для меня это действительно новость,—сказал пятый из присутствующих, Жорж Парментье, который до этого почти весь вечер молчал. Он был приходским священником в небольшом городке на восточном берегу озера, чья репутация честного и благочестивого человека была вполне заслуженной. –Война, вы сказали?

–Наш президент собирается объявить о начале «священной кампании»,—декан произнёс это так, что кавычки были почти слышны,—имеющей целью куда-то отправиться и что-то там захватить и уничтожить. Нечто, что он объявит источником вдохновения и предметом почитания врагов Властителя.

–Что-что? Священная кампания? Как это понимать?—спросил фон Ландсберг.

–Война,—сказал банкир Моршах. –Я видел черновой набросок того, что он намерен сказать.

–Но как…

–Откуда вы…

–Что вообще…

–Война?

–А вы не заметили, как он в последние несколько недель метался из столицы в столицу, ведя переговоры с правительствами по всей Европе и за её пределами?

–Ну, эти его разъезды туда-сюда освещались,—сказала профессор Зайдель,—но все сообщения о них были чрезвычайно скудными, почти бессодержательными. Мне интересно…

–Юлиус, расскажите нам об этом объявлении,—сказал фон Ландсберг.—Вы сказали, что видели набросок того, что он намерен сказать? Как вы его получили?

–Об этом я предпочёл бы пока умолчать. Но можете быть уверенным: он подлинный. Вот слова, которые планируется произнести от имени Властителя и всего сообщества верующих: «Пришло время покончить с источником зла, развращающего сердца и умы огромного числа людей, от невинных детей до тех, кто обладает влиянием и властью. Это нужно захватить и уничтожить.»

–«Это»? Но что «это» такое?—спросила профессор.

–Наркотики, и неудивительно,—уверенно заявил фон Ландсберг. –Опиум или что похуже.

–Что бы ни имелось в виду,—сказал декан, –его источник скрыт в сердце Центральной Азии, в одной из самых бесплодных и безлюдных пустынь, какие только можно представить. У президента есть о нём секретная информация. Но Совету он, конечно, об этом не доложил.

–Ну так надо потребовать, чтобы он это сделал!—сказал фон Лансдберг. –Это недопустимо!

–А все эти договоры, соглашения и так далее…,—начала профессор Зайдель.

–…Часть сложной дипломатической игры. С целью заручиться поддержкой—то есть, гарантировать предоставление войск и вооружения.

–Но зачем другим правительствам на это соглашаться? В чём их выгода?

–Стать частью большого движения. Заручиться благословением крупнейшего религиозного авторитета. Дать своему населению повод для радости и объект для ненависти,—стал перечислять декан. Его глаза горели мрачным огнём; профессору Зайдель было трудно в них смотреть.

–Но, чтобы воевать, нужен противник,—сказал Парментье. –Государство. Нации воюют друг с другом, а не с находящимся в пустыне безымянным неизвестно чем. Какая нация будет противником в данном случае?

–Ну, это может быть Кайтай, или тот его район, именуемый Синцзян. –Но президент называет это не войной, а кампанией. Её цель не в том, чтобы заставить другую нацию сдаться, а в том, чтобы уничтожить эту… вещь.

–Что же это за вещь, в конце концов?

–Какое-то место или здание,—сказал декан. –Это всё, что известно. Не сомневаюсь, что вскоре начнётся агитация и пропаганда, и мы увидим в прессе сфабрикованные истории и преувеличенные слухи.

–А как отнесётся к этой «кампании» Кайтайская империя, мы уже знаем?—сказала профессор. –Ведь это можно считать вторжением на её территорию, правда?

–Кайтай непостижим,—сказал Моршах. До нас доходят лишь слухи, и вряд ли у других государств есть нечто большее. Якобы Золотому Императору нездоровится, или он умер, или телесно перенёсся на небеса, или его свергли и заменили механической куклой, управляемой злым духом—в общем, мысли и действия Кайтая предсказать невозможно. Но я бы исходил из того, что происходящее на их западных территориях им небезразлично.

–И что нам теперь со всем этим делать?—спросил фон Ландсберг.

–Это зависит от того, как в точности устроены отношения между Президентом и Советом,—сказал декан,—а они никогда не были чётко определены. Состоит ли наша функция только в том, чтобы поддерживать все слова и действия президента, без возможности это обсудить или наложить вето? А ведь именно мы, ничего не знающие об этой кампании, подвергнемся атакам со всех сторон: журналистов, политиков, ученых, общественности—не имея ни малейшего представления, что им отвечать. Как можно с таким мириться? Это совершенно нетерпимая ситуация.

–Когда он намерен это объявить?—спросил Парментье.

–Я слышал, в воскресенье,—сказал Моршах. –На праздновании Тайной вечери он произнесет проповедь, призывающую все верные Властителю нации присоединиться к кампании.

–Вы нашли точное слово, Жан-Поль,—сказала профессор Зайдель, обращаясь к декану. –Это нетерпимая ситуация. Мы должны его остановить.

–Нужно созвать чрезвычайное заседание Совета,—сказал фон Лансберг.

–Как?—спросил Парментье.

–Ну, связаться со всеми его членами и вызвать их в Женеву.

–У вас есть полный список с именами и адресами? Потому что у меня, например, его нет. Подозреваю, что его единственный экземпляр хранится у президента.

–Кое-кого я знаю, но про некоторых никогда раньше не слышала,—сказала профессор Зайдель. –И потом, он же наложил прямой запрет на наше общение. Уверена, эта встреча уже его нарушает.

На какое-то время повисла тишина.

–Как мы позволили себе оказаться в этой абсурдной ситуации?—сказал декан.

–Надо просто идти к нему и требовать встречи, прямо сейчас,—сказал фон Ландсберг, ощетинившись вместе со своим деймоном-барсуком.

–Он в Париже,—сказал банкир.

–Значит, завтра. Когда вернётся!

–Принципиальная, базовая проблема—сокрытие информации,—сказал декан. –Что-то происходит, а сведения об этом до нас доходят лишь косвенно. Или в виде слухов. Взять хотя бы того военного, со взрывом.

–Что за взрыв?—сказал Ландсберг. –О чём вы?

–Некий гвардейский офицер, действуя в одиночку, взорвал в лесу над Ле-Диаблере не то мину, не то гранату. При этом пропал или погиб человек. И никто ничего не знает. Вернее, не хочет говорить, когда об этом заводишь речь.

–Кажется, я про это слышал,—сказал фон Лансберг. Фамилия этого военного не то Шнайдер, не то Шрайбер. А может, Штайнер. Возможно, это была лишь случайность.

–А это имеет какое-то отношение к нашим нынешним заботам?—спросил банкир.

–Только в том смысле, что об этом нас тоже держат в неведении,—сказал декан.

–Это не первый раз, когда решения принимаются без нашего участия,—сказал фон Ландсберг. –Был ещё тот странный случай с деймоном, который не исчез, когда у этого, как там его… у немецкого профессора случился сердечный приступ. Нас не проинформировали о решении опубликовать текст его лекции.