–Расскажите о ваших исследованиях поля Русакова.

–В последние десять лет это были лишь мысленные эксперименты. В Александрии же я изучал распределение напряжённости этого поля. Все мы знаем, что гравитационное и антаромагнитное поле меняются в зависимости от расстояния. Но это поле, поле Русакова, похоже, не зависит от расстояния. Есть некоторое минимальное значение его напряжённости, которое остаётся неизменным вне зависимости от того, как далеко от его источника…

–Источника? А что, собственно, служит его источником?

–Вот здесь-то и начались опасности и запреты. Поле Русакова тесно связано с человеческим сознанием. Когда оно изменяется, это происходит не из-за расстояния, а из-за внимания человека-наблюдателя. Уравнения довольно сложны, но из них следует, что поле Русакова пронизывает всё пространство Вселенной. То есть, сознание присутствует повсюду. Не везде в равной степени, но это то, что трудно определить по-другому. И именно эти выводы категорически не устроили власти.

–Ещё бы. А если конкретнее, какие именно власти?

–И гражданские, и религиозные, и университетские. Только полиции не было никакого дела. Философия, экспериментальная теология? К чему им всё это; их дело—ловить воров и убийц.

–Ладно. Перейдём теперь к розам. И воображению.

Было видно, что для этого учёного в нищенских лохмотьях пересказ своей истории—удовольствие сродни тому, что получает актёр, выступая перед отзывчивой публикой. Аста и деймон-геккон сидели друг против друга на столике и слушали, а Малкольм задумался: интересно, как сейчас ведёт себя Пыль в этом саду? Наверное, окутала их всех, кружась в вихрях обоюдного понимания и надежд.

–Ташбулак,—сказал он. –Карамакан. Строго охраняемое красное здание.

–Вам о нём известно… Вы там бывали?

–Нет. Но именно туда сейчас направляюсь. Расскажите о розах и воображении.

–Масло, добываемое из этих особых роз—вы в курсе, что оно способно раскрыть?

–Да, в курсе.

–Вы слышали про «Тюрингия Поташ»?

–Похоже, они со всем этим связаны, но как именно, я не слишком хорошо представляю.

–Они уже два года пытаются синтезировать это масло.

–Ага,—сказал Малкольм.—Вот в чём дело…

–Они задействовали все свои ресурсы: фармацевтические лаборатории, знания, опыт, потратили прорву денег—но ничего не выходит. Оно не даёт им этого сделать. В натуральном масле обнаружилась молекула, которая проявляла себя по-разному в зависимости от применявшегося метода анализа. Используешь некий метод; он даёт ясный результат. Казалось бы, бери и синтезируй! Воссоздаёшь молекулу в точности—и без толку: получаешь обычное розовое масло. Тогда пробуешь другой метод: он даёт другой результат; синтезируешь—снова впустую. Пробуешь третий—то же самое. Словно бы оно знает, что они хотят сделать, и играет с ними в игру.

–Словно бы… Секундочку. В смысле—как фотон, который словно бы знает, через какую щель дифракционной решётки ему пройти?

–Да. Именно так. Какой путь ни пробуй в каждом конкретном случае, он будет ложным. При том, что верный путь должен быть: масло-то существует. Но воссоздать его не получится никогда. В своё время я пришёл к тому же результату, исследуя проблему теоретически. Я мог бы сэкономить для TP время, но рад был наблюдать, как они растрачивают свои ресурсы.

–Но как вы об этом узнали? Разве возможно, находясь вне академической науки, следить за…

–Я знаю весьма многое и весьма многих. Давайте теперь перейдём к воображению.

–Давайте.

–Завтра президент Высшего совета Магистериума намерен выступить в Константинополе с большой речью. Вот её текст.

Он полез в внутренний карман потрёпанной льняной куртки и извлёк сложенную вчетверо пачку из нескольких плотно запечатанных страниц.

Малкольм, озадаченный больше, чем когда бы то ни было за последние несколько месяцев, взял их в руки и, развернув, прочёл заголовок:

Sur L’Imagination

Doctrine fausse, séduisante et dangereuse

Воображение:

ложная доктрина, соблазнительная и опасная

–Теперь он воюет с воображением?—спросил он.

–И впервые делает это в открытую. В открытую, безоговорочно, яростно. Безумец.

–Как вы это получили?

–Был причастен к передаче.

–То есть, украли.

–Естественно.

–Могу я оставить его у себя, чтобы прочесть?

–Да, забирайте. Перейдя в ваши руки, он поставит в опасность вас, сняв её отчасти с меня. А теперь я скажу ещё одну вещь, ради которой, собственно, и рассказал вам всё предыдущее—иначе вы не услышали бы её так ясно, как она заслуживает. Кажется, вы знакомы с моим нанимателем.

–Да? Кто же ваш наниматель?

–Я сопровождал её сюда из Селевкии. Её зовут мисс Лира Силвертонг.

Каждый из нервов Малкольм затрепетал, но ни одна из его мышц не дрогнула.

–Где она сейчас?—спросил он, сохраняя спокойно-учтивый тон.

–В гостинице «Де Лас Пальмас» на Заккум-стрит. Могу вас туда проводить, это займёт минут двадцать.

* * *

В реальности им потребовалось тридцать, поскольку Малкольм не мог шагать быстрее, чем позволяла нога.

Ионидес был весь внимание и в какой-то момент исчез на пару минут в недрах рынка, вернувшись с тростью для Малкольма. Деньги он брать отказался.

Гостиницу «Де лас Пальмас» они застали в состоянии растерянности и паники. Администратор, женщина средних лет, явно понятия не имела, что произошло и почему, а её деймон-терьер заливался лаем. Некоторые из высыпавших из номеров гостей были полураздеты: видимо, случившееся застигло их за послеполуденным сном или иным занятием, не требующим особой одежды. Они пребывали в разном настроении—злые, испуганные, смущенные, обиженные, шокированные—и стремились угодить каждому, кто имел над ними хоть какую-то власть, ожидая при этом извинений от каждого, кто таковой не имел.

Столпившись у стойки, они кричали, умоляли, объясняли, извинялись, обвиняли и рыдали. Малкольм с Ионидесом наблюдали за этим, стоя в дверях, и едва появился кто-то, напоминавший консьержа, Малкольм остановил его твердой рукой.

–Из-за чего всё это?

–Полицейский рейд, сэр. Не обращайте внимания. Всё уже закончилось. Всё в порядке, нет причин беспокоиться…

Он встал на стул и похлопал в ладоши, чтобы привлечь внимание.

–Messieurs—Dames! S’il vous plaît! Дамы и господа, приношу вам свои извинения! Пожалуйста, послушайте! Чрезвычайная ситуация закончилась! Пожалуйста, вернитесь в свои номера и спокойно занимайтесь делами! Причин для беспокойства нет! Не волнуйтесь—полиция уже ушла…

Он продолжал говорить. Его била нервная дрожь, он вспотел и всё время пытался пригладить волосы, которые и без этого, будучи влажными, прилипли ко лбу. Малкольм с Ионидесом, переглянувшись, кивнули друг другу.

Ионидес протиснулся к стойке мимо толстяка с усиками, яростно протестовавшего на французском из-за своего багажа, тыча указательным пальцем в стол. Администраторша недоуменно и испуганно раскинула руки, но Ионидес склонился к ней и тихо заговорил по-гречески.

Малкольм тем временем повернулся к консьержу, который силился слезть со стула, и подал ему руку.

–Мерси, месье… спасибо… да-да, леди и джентльмены, всё в порядке, всё хорошо… Месье?

В руке у Малкольма была пятидолларовая банкнота, мгновенно переместившаяся консьержу в карман.

–К вашим услугам, сэр. Чем могу помочь?

–Вы упомянули полицию. Они искали кого-то конкретно?

–Не знаю, сэр. Они же не объясняют… Возможно, это была не полиция. Мне нужно было их как-то назвать, а слово «полиция» люди знают—ну, вы понимаете…

–У вас остановилась одинокая молодая англичанка. Когда пришла полиция, она была здесь?

–Не думаю, сэр. Сейчас разгар дня: видимо, она где-то в другом месте. Они ушли, никого не забрав. Позвольте, я спрошу у мадам Галатас…

Он повернулся к администраторше, но Ионидес уже отходил от стойки, качая головой.

–Её не было.