Он пытался делать черновые замётки, но бумага в папке, как назло, оказалась глянцевой: карандаш скользил по ней, почти не оставляя следов. Он ощущал себя на удивление спокойным, пассивным, почти безразличным. Ему уже очень давно не случалось просто сидеть на месте, бездействуя; видимо, чтобы тебя не терзало при этом беспокойство, нужен особый дар… или, возможно, дело было в накатившем на него ощущении необъятной широты мира; в том, что его ум безо всякого принуждения занимала игра солнечных пятен на кресле, окружающий сад, доносящиеся издалека звуки транспорта… Впрочем, отчасти это, конечно же, объяснялось воздействием данных ему врачом лекарств.
Малкольм бросил папку на стоявший рядом столик розового дерева и в очередной раз взял в руки камень. Он был овальной формы, слегка вытянутый, длиною с его ладонь и толщиной с кончик мизинца. Поверхность тусклого зеленовато-чёрного цвета, не глянцевая, но гладкая, словно от долгого использования, при котором края стерлись больше, чем середина. Она была очень твердой: Малкольм проверил это карманным ножом, не оставившим на ней никакого следа. На вес камень ощущался немного тяжелее, чем на вид.
Поскольку одна из его сторон была более ровной, матовой и приятной на ощупь, Малкольму пришло в голову попробовать карандаш на ней. Результат превзошёл все ожидания; он уже забыл, какое это удовольствие - вести линию остро заточенным карандашом по поверхности, которая и сопротивляется, и в то же время не препятствует. Он вспомнил человека, который первым ему на это указал: это был учитель рисования в начальной школе, мистер Палмер, который продемонстрировал, насколько приятнее рисовать острым карандашом на слегка шероховатой бумаге, чем тупым на глянцевой. «Это требуется осязать»,—сказал он.—Тренируй не только мозги, но и пальцы».
Так что во всём, что касалось осязания, Малкольм чувствовал себя как дома; и едва он провёл по камню кончиком карандаша (заточенного всего несколько минут назад), сразу же удовлетворённо вздохнул, узнав правильное сочетание инструмента и материала. Но зачем Гленис Годвин прислала ему этот камень? Газарян ничего об этом не знал. Малкольм начертил дугу; затем, поддавшись непонятному импульсу, добавил вдоль неё зигзагообразные отметки, сделав похожей на иногда мерцающую в его глазах скотому—его личное северное сияние, сверкающее кольцо.
Закончив с этим, он приписал внизу своё имя—после чего испытал одно из самых сильных в жизни потрясений.
Сверкающее кольцо плавно растаяло, словно впитавшись в поверхность камня. Следом, тем же манером, растаяло его имя, и на поверхности появились слова, написанные знакомым почерком:
Полстед? Это ты? ГГ
Гленис Годвин… Как это возможно? Он проморгался и потряс головой, словно пытаясь сбросить сон; но вот они, эти слова, и именно так она писала свои инициалы.
Шеф?—написал он.
Да. Где ты?
Алеппо, вилла Эдесса. Где находится Оукли-стрит?
Оукли-стрит находится в Хемпел-Хемстеде.
Такой ответ вынудил Малкольма сделать паузу.
Это так романтично,—написал он наконец.
Ответ пришел немедленно: Произнесено заклятие.
И теперь владыка слов твоих—Кристабель,—ответил Малкольм.
Отлично. Расскажи мне о действиях Магистериума.
Малкольм изложил всё, что выяснил, включая увиденное сегодня в «Тюрингия Поташ». На это ушло некоторое время, и по мере того, как он писал, написанное несколькими предложениями ранее растворялось в камне, освобождая место. В конце он спросил:
Что это вообще за камень? Это сможет прочесть кто-то ещё?
Нет, они связываются только друг с другом Это магнетитовый резонатор. Их два; у меня такой же. Что, чёрт возьми, ты делаешь в Алеппо? Почему не выполняешь приказ?
Лечусь после ранения в бедро. Скоро поеду дальше на восток.
–Мистер Полстед, сэр, к вам пришёл посетитель.
Это был приставленный к вилле слуга, обутый в кожаные тапки и потому подошедший по каменным плитам неслышно.
–Кто он такой, Али?
–Он не назвался, сэр. Выглядит не слишком прилично. Если хотите, я постою рядом, пока вы будете с ним говорить.
–Спасибо. Стоять рядом не нужно. Если потребуется, я вас позову.
–Да, сэр.
Слуга удалился. Написав: «Ко мне пришли, подробности позже», Малкольм положил камень на лежащие рядом бумаги лицом вниз. Затем, подумав, прикрыл его сверху другими бумагами и поднял глаза в ожидании визитёра.
Али провёл гостя в сад и ушёл, не сказав ни слова.
–Меня зовут Абдель Ионидес,—представился тот. –Я драгоман: гид, порученец, переводчик и проводник. А вы, надеюсь, мистер Полстед?
–Доброе утро. Я Малкольм Полстед. Пожалуйста, садитесь. Чем я могу вам помочь?
Малкольм указал ему на второе кресло. Тот сдвинул его чуть поглубже в тень и сел.
Этот Ионидес выглядел интригующе: одежда на нём была рваная и поношенная, почти нищенская, но держался он уверенно и непринуждённо, а его лицо, испещрённое шрамами, выдавало тонкий и быстрый ум.
–Я услышал вашу фамилию,—начал он,—от юноши, который был полон решимости вас убить. Но дальше начинаются странности, потому что он говорил о мистере Мэтью Полстеде. А из другого источника я узнал, что вас зовут мистер Малкольм Полстед, и вы сейчас сами назвались Малкольмом. Какое из этих имён правильное, сэр? Или же есть ещё один английский джентльмен с подобным именем?
–Малкольм правильное. Юноша, о котором вы говорите—должно быть, Оливье Бонневиль?
–Верно, сэр.
–Где он сейчас, не знаете?
–Нет. В последний раз я видел его возле одного мёртвого города к западу от Алеппо.
–Который называется Аль-Хан-аль-Азрак?
–В том числе, хотя используются и другие названия. У нас там состоялся недолгий разговор, в ходе которого я узнал ваше имя—как выяснилось, неверное—и убедил его не убивать человека, которого я сопровождал в Алеппо. Может, он всё ещё в пустыне, а может, уже прибыл сюда; не знаю.
–Как вы выяснили, где меня искать?
–Это не так уж трудно.
–Зачем ему было убивать человека, которого вы сопровождали?
–Чтобы завладеть имевшейся у него вещью. Это заносчивый юноша, переполняемый жаждой мести, которую он называет правосудием.
–Да, охотно верю. И вы пришли сюда лишь затем, чтобы меня о нём предупредить?
–Не только, мистер Полстед. Я также хочу расспросить вас об одной проблеме. Она касается поля Русакова и связанных с ним частиц. Пыли, естественно.
Аста открыла глаза. Согретая солнцем, она лежала на каменной плите и, казалось, крепко спала, но теперь её золотисто-рыжую шерсть словно бы вздыбил антарный заряд. Деймон-геккон Ионидеса тут же отреагировал, сбежав с его плеча вниз по руке и спрыгнув с ладони на стол. Аста вскочила на ноги, и они осторожно соприкоснулись носами. Малкольм сказал:
–Почему вы решили, что я могу вам что-то об этом сказать? Это физика, а моя специальность—история.
–Насколько я знаю, вы были причастны к передаче некоторых документов и материалов, касающихся открытия Русакова.
Малкольм невольно улыбнулся.
–Причастен к передаче? Ну да, можно сказать. Вообще-то, я их украл, и было это давным-давно. Моя профессиональная деятельность никогда не была связана этой областью. А вы с ней как связаны?
–Десять лет назад, будучи профессором математики в университете Александрии, я принимал непосредственное участие в изучении поля Русакова. Мы с коллегами сделали несколько открытий. Когда об этом узнали власти, нам было запрещено продолжать исследования по этой теме. Мы не подчинились, и тогда институт, которым я руководил, закрыли. Мои противники в университетской администрации на сфабрикованном, абсолютно ложном основании раздули скандал, лишивший меня какой-либо возможности продолжать академическую карьеру. С тех пор я веду жизнь драгомана: сопровождаю своих клиентов, перевожу, улаживаю для них дела. Временами я нищий, иногда—вор. Судьба отводит нам ту или иную роль, и нужно играть её как можно лучше.
