От мужчины мало что осталось; но к такому полковнику было не привыкать. Куда интереснее было случившееся с проходом. Там, где он раньше находился, дым от взрыва ещё клубился, частью рассеиваясь в воздухе, частью уходя сквозь оставшиеся небольшие отверстия, которых было штук двадцать-тридцать: одни размером с ладонь, другие—как дырки в перечнице.

Деймон-дикобраз чихнула. С той стороны на эту тоже просачивался дым.

–Когда дым рассеется,—сказала она, чихнув ещё раз,—не останется ничего, что выдавало бы его присутствие.

–Во всяком случае, намного меньше,—сказал полковник.

Несколько непонятных маленьких пятен, разрывов и проколов в воздухе; ничего похожего на странный объект размером с дверь, который был здесь раньше. Что до несчастного прохожего, то в этих лесах нет недостатка в зверях и птицах-падальщиках. Через неделю-другую тут уже ничего не останется. В итоге, беспокоиться не о чем.

Тщательно собрав все обломки боеприпасов «двойной гром», какие он смог найти, Шрайбер надел на плечи рюкзак.

–Кстати, этот человек мог прийти из другого мира. Возможно, он собирался туда вернуться,—сказала деймон.

–Значит, это ему расплата за незаконное проникновение на чужую территорию,—ответил полковник.

И они отправились назад в Женеву.

* * *

–Посттравматический психо…что?—спросил полковник Григорян.

–Цито. Цитокинез. Это термин для одного из этапов деления живой клетки. И ещё для временного исчезновения деймона при травматическом шоке. Лучшего я на тот момент придумать не смог,—сказал Малкольм.

–Да и этот совсем не плох. Сейчас ты выглядишь пободрее. Как себя чувствуешь?

–Больным и слабым, но голова уже действует. Куда мы едем, Тимур?

С тех пор, как они покинули тюремный лазарет, прошло уже около часа (впрочем, о времени Малкольм не мог судить уверенно). Первое, что он понял, когда действие морфия кончилось—это что Аста с ними в машине, а второе—что «полковник» с золотой нашивкой на плече и в каракулевой папахе—его знакомый: историк Тимур Газарян, с которым они в последний раз виделись в Оксфорде, в офисе Ботанического сада.

–Мы едем в Алеппо. У меня там друг в консульстве. Эту машину я угнал, так что в какой-то момент придётся её бросить. Что с тобой случилось?

–Подстрелили, в бедро. Думаю, из-за того, что я потом чересчур много двигался, случилось осложнение. Но инфекции, надеюсь, всё же нет.

–Кто в тебя стрелял?

Малкольм рассказал про смерть директора исследовательской станции, фальшивую медсестру и про то, как покинул Смирну.

–А ты, Тимур… Где находится Оукли-Стрит?

Они прошли словесную процедуру, позволявшую агентам распознать друг друга. Газарян отвечал без запинки.

–Я был в спячке,—объяснил он. Так в Оукли-Стрит называли агентов, прекративших службу и ушедших в отставку, но всё ещё состоящих в резерве. –Не знаю, насколько ты в курсе, но Оукли-Стрит отказано в официальном статусе, и теперь мы действуем в условиях Кристабель. Ты знаком с этой формулировкой?

–Для меня это новости, но догадываюсь, откуда это взялось. Кристабель, значит…

Шифром «Кристабель» обозначался ряд строго засекреченных мер, которые следовало предпринять в ситуации, когда Оукли-стрит окажется под серьезной угрозой. Видимо, Гленис Годвин приходилось спешить.

–Меня послали, чтобы тебя найти,—сказал Газарян.—Когда Гленис меня сюда отправляла, она не знала о твоём ранении. Иначе она бы, наверное, на это не пошла.

–Тогда и не говори ей.

Малкольм откинулся на спинку, поскольку боль вновь усилилась. Он закрыл глаза. Заметив это, Газарян сбавил скорость. Освещаемая яркой Луной пустынная дорога была свободна до самого горизонта, так что он выключил фары и поехал дальше без них.

Аста сидела у Малкольма на плече, и их диалог шёл наполовину шепотом, наполовину мысленно.

–Ты пошла его искать? Но как ты узнала, что он там?

–Просто подумала, что он может быть там.

–Хм…

–И что мы будем делать в Алеппо?

–Искать Лиру.

–Но с чего ей там быть?

–Просто подумал, что она может быть там.

–Хм…

–К тому же,—сказал он,—никакой путешественник, едущий дальше на восток, не сможет миновать Алеппо.

–Будет непросто её найти.

–Есть люди, с которыми можно поговорить. Мустафа-Бей, например. Он делец. Если что-то получит взамен, то обойдётся с нами честно.

–Тогда нужно сперва найти то, что покажется ему ценным.

Аста почувствовала, что в его сознании что-то происходит.

–Что с тобой?—спросила она.

–Опять это сверкающее кольцо.

Была ли это звезда, или мерцание окна дома среди дальних холмов, или лампочка на приборной панели автомобиля, но что-то запустило в мозгу Малкольма зрительную иллюзию, которая у него случалась время от времени. Крохотная золотистая штучка, настолько яркая и детальная, что поневоле приковывала внимание, сверкала, причудливо извиваясь во тьме. Как и обычно, сперва она была размером с точку, но постепенно расширялась, словно бы приближаясь к нему.

–Я его тоже чувствую,—шепнула Аста. –Словно какая-то жилка напряглась в голове.

–Но ничего постороннего не видишь?

–Нет. Что оно значит на этот раз?

–Иногда оно ничего не значит.

Видимо, услыхав их шёпот, Газарян спросил:

–Всё в порядке?

–Да, Тимур, спасибо. Штучка в глазах слегка мешает видеть.

–Тебе нужен платок или что-то вроде?

–Нет. Это мерцательная скотома, если ты про такое слыхал.

–Аура мигрени?

–Точно. Чисто визуальный эффект. Длится минут двадцать, потом проходит.

–И часто это у тебя?

–За год раз пять-шесть где-то. Я просто сейчас немного посплю и дам ей спокойно развиваться.

Но спать ни ему, ни Асте совсем не хотелось. Спустя пару минут она прошептала:

–Тебе стоит рассказать о нём Лире.

–Зачем?

–Ей будет интересно.

–Так ты всё же думаешь, мы её найдём?

–А то. Скрыться особо негде: не так уж велика эта Центральная Азия.

Малкольм хмыкнул. Сверкающее кольцо становилось всё навязчивее; началась основная стадия, когда оно занимало всю центральную часть зрения, делая невозможным, например, чтение. Он закрыл глаза и откинулся назад; Аста напряжённо застыла у него на плече. Скотома мерцала в темноте, как змея.

Он слегка пошевелился, чтобы снять напряжение в ноге.

Заметив это, Газарян сказал:

–Я остановлюсь на минуту. Нужно отлить.

Съехав на обочину, он заглушил мотор, вышел и помочился в песок, прежде чем закурить сигарету. Малкольм тоже вышел в окружившую их темноту и тишину. Держась за дверцу машины, он попробовал наклоняться вправо-влево и вперёд-назад и понял, что каждое такое движение причиняет ему боль.

–Какие препараты тебе давали?—спросил Газарян. Среди ночной пустыни его голос звучал глухо.

–Морфин. Кажется, я даже помню укол. Ещё баночку таблеток от «Тюрингия Поташ». Кстати, эта компания—чуть ли не главная движущая сила того, что тут происходит.

–А ты знаешь, что новый магистр Иордана—её исполнительный директор?

–Неужели? Я знаю, что он из фармацевтики, но это ещё интереснее. Постой-ка…

С неба (так, по крайней мере, казалось; причем, с большой высоты) донёсся какой-то звук. Далёкий и дикий крик животного—возможно, не одного.

–Что это?—сказал Газарян.

Они задрали головы. Наверху, в небе, усыпанном звёздами, происходило какое-то движение. Оно проявлялось как слабое мерцание: что-то тёмное тревожно колыхалось и пульсировало на фоне звёзд, далеко и едва заметно; но именно оттуда шли звуки. На периферии зрения Малкольма всё ещё дрожали остатки сверкающего кольца, но глаза давали уже достаточную чёткость, чтобы различить происходившую высоко в небе битву. Это выглядело так, как если бы дрались два клочка тьмы.

–Птицы?—спросил Газарян.

–Кажется, кто-то покрупнее. Трудно сказать, но…

–Они падают…

В небе, почти прямо на их пути, определённо шел бой. Было невозможно различить контуры каждой из птиц (если это вообще птицы), но издаваемые ими крики боли и ярости звучали всё громче.