Не улыбка.

И не злость.

Скорее досада, что я не веду себя так, как ей было бы удобнее.

— Вы держитесь за форму, — сказала она тоже тихо. — Иногда это всё, что остаётся женщине, которую уже выбрали не в её пользу.

Наверное, мне следовало бы ударить сильнее. Сказать что-нибудь о её роде, о том, как быстро она легла в чужую постель политики, о том, что женщина, входящая в жизнь мужчины через позор другой, никогда не бывает невинной.

Но я вдруг устала.

Не телом даже. Глубже.

Устала от её безупречного лица, от собственного ровного голоса, от необходимости держать подбородок чуть выше, чем хочется. Устала так, что на секунду захотелось просто попросить их всех уйти. Всех сразу. Из дома, из дня, из моей памяти.

В этот момент снаружи послышались быстрые шаги.

Потом мужской голос.

Потом ещё один.

Кайран вошёл без стука.

Остановился на пороге и мгновенно охватил взглядом всю сцену: меня, Вианору, притихших фрейлин, папку с эскизами в руках швеи, Миру у стены.

На секунду в комнате будто стало теснее.

Он выглядел так, как выглядел всегда, когда входил в пространство, где уже назревал конфликт: собранным, холодным и слишком опасным, чтобы кто-то рискнул заговорить первым.

Я ждала, что он сразу посмотрит на Вианору.

Но он посмотрел на меня.

Сначала на лицо.

Потом на правую руку, спрятанную в складках юбки.

Только потом — на остальных.

— Что здесь происходит?

Это прозвучало негромко. И оттого ещё хуже.

Вианора первой вернула себе голос:

— Недоразумение с тканями. Я решила объясниться с Нэйрой лично, чтобы не оставлять повода для лишней вражды.

Кайран перевёл на неё взгляд.

— И привела с собой швею?

Швея вспыхнула так, будто её поймали на краже.

— Леди Эстель была приглашена на вечернюю примерку, милорд, — выдавила она. — Я только принесла эскизы…

— Вон, — сказал Кайран.

Она опустила голову и исчезла быстрее, чем я успела моргнуть. За ней, пятясь, вышли обе фрейлины. Паж с ларцом замешкался, получил на себя один короткий взгляд генерала и тоже испарился.

В комнате остались только мы трое и Мира.

Вианора стояла с идеально прямой спиной, но я заметила, как у неё напряглись пальцы у пояса платья.

Кайран вошёл дальше.

— Я отдал распоряжение не беспокоить госпожу Варгрейм без необходимости.

Это он сказал уже ей.

Вианора выдержала его тон удивительно хорошо.

— Я не думала, что попытка сгладить ситуацию будет воспринята как вторжение.

— Значит, в следующий раз думай лучше.

Мира за моей спиной едва слышно втянула воздух.

Я — тоже.

Не потому, что он осадил Вианору. Не потому, что внезапно встал на мою сторону. Нет. Всё было сложнее и неприятнее.

Он говорил сейчас не как мужчина, защищающий жену.

Как хозяин дома, раздражённый тем, что кто-то нарушил порядок в неудобный момент.

Разница казалась тонкой только со стороны.

Я знала её слишком хорошо.

Вианора тоже.

Она опустила ресницы.

— Разумеется.

Потом посмотрела на меня.

— Простите, что нарушила ваш покой, Нэйра.

На этот раз в её голосе уже не было сахара. Только вежливость, которую натягивают поверх злости.

Она развернулась и пошла к двери.

Поравнявшись с Кайраном, на долю секунды коснулась его рукава — не хватая, не удерживая, а только обозначая близость, привычную для женщины, уверенной, что имеет на неё право.

И в этот миг произошло что-то странное.

Кайран дёрнулся.

Не сильно. Почти незаметно для постороннего глаза. Но я это увидела. Его плечи на мгновение окаменели, зрачки сузились, а под кожей у виска резко дрогнула жилка, как бывает у него перед вспышкой ярости.

Он сам будто не ожидал от себя этой реакции.

Вианора тоже почувствовала это — я поняла по тому, как сразу убрала пальцы.

Никто ничего не сказал.

Она вышла.

Дверь закрылась.

И только тогда Кайран повернулся ко мне окончательно.

— Тебе не следовало принимать её здесь.

Я даже растерялась.

Не от слов.

От того, что именно это он выбрал сказать первым.

— Не следовало? — переспросила я. — Это ты сейчас серьёзно?

— Я говорил, что тебе лучше никого не впускать.

— А ещё ты утром говорил, что я никогда не была твоей истинной. Хочешь, я перечислю всё, что ты сегодня говорил?

Его взгляд стал жёстче.

— Не начинай.

— Поздно. Всё уже началось.

Он стоял напротив, высокий, слишком близкий, слишком знакомый до боли. Я чувствовала запах дыма и холодного металла от его мундира, и это было почти невыносимо. Тело помнит то, что разум давно запретил вспоминать. Ночёвки у походного костра. Его плащ у меня на плечах. Тяжесть его руки у поясницы, когда мы шли через толпу на приёме. Тихое «не отставай» в коридоре после зимнего бала.

Память иногда предательнее людей.

— Примерка вечером состоится не рядом с этими комнатами, — сказал он. — Её перенесут.

— Как великодушно.

— Нэйра.

— Что, Кайран? — Я посмотрела прямо на него. — Ты пришёл сообщить, что мне оставят хотя бы ночь без свадебных тканей под дверью? Или, может быть, объяснить, на каком основании твой адъютант уже раздаёт распоряжения по моим комнатам?

На скулах у него обозначились тени.

Попала.

— Это была ошибка.

— Нет. Ошибкой был свёрток, если уж тебе так хочется в это верить. Но не общий смысл происходящего.

Он молчал.

Я и не ждала быстрого ответа. Мужчины вроде Кайрана особенно долго подбирают слова, когда дело касается не приказов и не войны, а вины.

— Ты уже всё решил, — сказала я. — И дом тоже решил. Только почему-то мне об этом все сообщают не бумагами, а тканями, слухами и чужими взглядами.

— Я разберусь.

— Ты уже разобрался. Утром. При всех.

Он шагнул ближе.

Совсем немного.

Но мне сразу стало трудно дышать. Слишком знакомое расстояние. Слишком опасное. Так близко он становился раньше перед поцелуем или перед ссорой, после которой долго молчал у окна, пока не решался заговорить первым.

Только сейчас это было совсем другое.

— Покажи руку, — сказал он тихо.

Опять.

Я почувствовала, как внутри поднимается горячая, почти бессильная злость.

— Ты не устал?

— Нэйра, это важно.

— Для кого?

— Для меня.

Вот этого я не ожидала.

Наверное, по лицу это тоже было видно, потому что он чуть прикрыл глаза, будто сам не собирался говорить так прямо.

Для него.

Не для совета. Не для императора. Не для приличий.

Для него.

И всё же злость никуда не ушла.

— Поздно вспоминать, что я могу быть для тебя важной, после того как ты сам сделал всё, чтобы доказать обратное.

Он сделал ещё полшага.

Я машинально отступила.

И в тот же миг метка на запястье полыхнула.

Боль была короткой, но такой яркой, что я едва не выдохнула вслух. Рука дёрнулась сама собой, и я не успела скрыть этого движения.

Кайран увидел.

Мгновенно.

Его лицо изменилось так быстро, что меня будто окатило холодной водой. Он протянул руку, не спрашивая, не приказывая уже — просто инстинктивно.

Я отшатнулась.

— Не трогай меня.

Он замер.

На долю секунды.

Потом очень медленно опустил ладонь.

— Она опять загорелась?

Я смотрела на него и не знала, чего во мне больше — страха, злости или тупого, упрямого желания, чтобы он хоть раз сказал правду без половины фразы и без своей проклятой ледяной осторожности.

— А если да? — спросила я. — Что это меняет?

— Всё.

Слово прозвучало слишком быстро.

Он сам это понял.

Я тоже.

— Тогда объясни.

Кайран отвернулся.

Всего на миг. К окну, к солнцу за стеклом, к двору внизу — куда угодно, лишь бы не на меня. Этот жест оказался куда откровеннее любых признаний. Он не мог солгать сразу, глядя мне в лицо. Но и правду сказать пока тоже не мог.