Для тех, кто еще надеялся, будто его отстранение делает меня легкой добычей.

Северин тихо произнес из комнаты: — А вот теперь хватит.

На этот раз его послушались все.

Старший советник шагнул в сторону, освобождая проход.

— Госпожа, прошу.

Я пошла вперед.

Не как жертва. Не как беглянка. Не как женщина, которую ведут в цепях.

Как обвиненная, которая уже знает цену их формулировкам и собирается заставить их говорить точнее.

На дворе светало.

Серое небо над мостом. Мокрые камни. Закрытая карета без знаков. Еще стража у ворот.

Я уже ступила на нижнюю ступень, когда услышала за спиной голос Кайрана. Не громкий. Только для меня.

— Нэйра.

Я обернулась.

Он стоял наверху лестницы, одной рукой держась за перила так сильно, что побелели костяшки. И вдруг в этой позе, в этом лице, в этой слишком ровной линии рта я увидела то, чего не замечала раньше.

Он не просто удерживался от ярости. Он удерживался от того, чтобы пойти за мной сейчас же.

Из последних сил.

И от этого мне стало страшно так, как не было даже в Пепельных Клятвах.

— Не дай им сделать из себя виноватую, — сказал он.

Я смотрела на него снизу вверх. И вдруг поняла: вот оно.

Не прощение. Не примирение. Даже не любовь в красивом, удобном виде.

Выбор.

Мой.

Я могла сейчас отвернуться от него окончательно. Уйти в эту карету и оставить между нами только долг, кровь и огонь. Могла.

Но не захотела.

— Не дам, — сказала я. — Но и ты не дай им сделать из себя чудовище.

Что-то дрогнуло в его лице. Совсем чуть-чуть.

Потом я отвернулась и села в карету.

Дверца захлопнулась. Колеса тронулись.

И только когда пост остался позади, я поняла, что под браслетом больше не жжет. Тянет.

Тяжело. Живо. Почти больно.

Значит, он все еще стоит там. Смотрит вслед. Не срывается. Пока.

Карета шла к городу быстро.

Внутри пахло сырой кожей и старой пылью. Напротив меня сидели двое — храмовый и советский. Один делал вид, что смотрит в окно. Второй не делал вид вообще: просто следил за каждым моим движением.

— Вам удобно? — спросила я его через несколько минут.

Он явно не ожидал вопроса.

— Что?

— Следить. Я просто уточняю, не сводит ли шею.

Он поджал губы. Храмовый, кажется, едва не усмехнулся.

Хорошо. Пусть нервничают. Я больше не собиралась облегчать им работу своей тишиной.

Город просыпался медленно. Через занавески я видела первые лавки, редких людей, телеги у мостовой, серое утро над крышами.

И еще кое-что.

Слух уже пошел. Я поняла это по лицам.

На одном углу две женщины у водяной колонки обернулись на карету слишком резко. На следующем — мальчишка-посыльный буквально вытянул шею, пытаясь заглянуть внутрь. У часовщиков старик в дверях лавки перекрестился древним знаком огня, когда увидел храмовый плащ на задке экипажа.

Значит, ночь уже живет без нас. Переваривает. Переписывает. И к моменту, когда меня привезут, половина города будет уверена, что знает правду.

Ненавижу город за это.

Карета остановилась у северного крыла дворцового суда.

Я раньше не бывала здесь. И с удовольствием не бывала бы дальше.

Низкое каменное здание, соединенное крытым переходом с внутренним двором совета. Ни красоты, ни величия. Только холод, порядок и те самые двери, за которыми людей сначала оформляют в слова, а потом уже решают, что с ними делать.

Меня вывели без грубости.

Опять же — умно. После собора синяки на мне выглядели бы слишком плохо в бумагах.

На ступенях я остановилась на секунду, втянула воздух и подняла голову.

И увидела ее.

Вианора стояла под аркой внутреннего двора в светлом плаще, будто ночь с кровью, ложным браслетом и сорванным ритуалом вообще не коснулась ее одежды. Лицо бледное. Глаза усталые. И одна рука — у живота.

Совсем легкий жест. Почти невинный. Но сделанный так, чтобы его заметили все.

Я застыла.

Она увидела меня сразу. И улыбнулась. Едва-едва. Почти ласково.

Вот теперь я поняла окончательно: слух о наследнике — не просто защита. Это ее новый меч.

И направлен он был уже не только в меня.

В Кайрана. В совет. В род. Во всех сразу.

Старший из сопровождающих коснулся моего локтя.

— Прошу.

Я не отвела взгляда от Вианоры.

— Конечно, — сказала я.

И пошла в двери как женщина, которую уже назвали обвиненной. Но еще слишком рано списали со счета.

Меня провели не в подземелье.

Конечно нет.

После собора, после записи в храмовой книге, после слишком большого количества свидетелей никто не рискнул бы толкнуть меня в сырую камеру и назвать это простым задержанием. Для этого пришлось бы быть или очень глупым, или очень уверенным в своей безнаказанности. Совет, как я уже успела понять, предпочитал более тонкие инструменты.

Поэтому меня отвели в северное крыло дворцового суда.

Высокие окна. Белый камень. Узкие коридоры с вытертыми коврами. Двери, за которыми людей не ломают криком, а переписывают бумагами.

Это почему-то показалось мне даже хуже.

Пока мы шли, я видела, как по переходам пробегают служки, как у стен шепчутся писари, как одна придворная дама поспешно отворачивается, едва узнает меня, и тут же начинает что-то шептать своей спутнице. Двор уже жил этим. Не завтрашним скандалом. Уже сегодняшним. Пожалуй, даже если бы я захотела скрыться до полудня, было поздно.

Наследник Варгрейма. Неистинная жена. Ночной контур. Срыв генерала. Соборная запись.

Я почти слышала, как эти слова складываются в чужих ртах.

На повороте к внутреннему двору я снова увидела Вианору.

Она стояла у арки так, будто ждала вовсе не меня, а новую ткань на примерку. Светлый плащ, тонкие перчатки, усталое лицо, бледность, которую нарочно оставили без румян, чтобы она казалась слабой и благородной. И одна рука — все так же у живота. Слишком легкий, слишком показной жест. Не женщины, которая инстинктивно оберегает в себе новую жизнь, а той, кто очень хочет, чтобы остальные заметили, куда именно направлена ее ладонь.

Она встретила мой взгляд и не отвела глаз.

Наоборот. Чуть улыбнулась.

Не широко. Почти печально.

Будто ей самой неприятно все, что происходит, но ради будущего наследника и блага рода она вынуждена терпеть мою опасную, ненужную жизнь еще несколько минут.

У меня внутри стало так тихо, что я даже не сразу узнала это чувство.

Не ревность. Не боль. Презрение.

Холодное, ясное, почти чистое.

Я остановилась прямо посреди прохода.

Старший из сопровождающих тут же напрягся.

— Госпожа...

— Помолчите.

И, не отрывая взгляда от Вианоры, я пошла к ней сама.

Она, кажется, ожидала, что я сорвусь. Скажу что-то громкое. Хлестну ее по лицу. Сделаю именно то, что потом можно красиво вплести в новое обвинение.

Я подошла почти вплотную. Остановилась. Посмотрела на ее руку у живота. Потом — ей в лицо.

— Если ты лжешь, — сказала я тихо, — молись, чтобы это вскрылось не раньше, чем ты успеешь спрятаться.

Улыбка на ее губах дрогнула. На долю секунды. Очень коротко.

— А если нет? — спросила она так же тихо.

Я опустила взгляд на ее талию. На плащ. На красивую постановку тела. На нарочно усталые плечи.

Нет, я не могла знать наверняка. Но и верить ей не собиралась.

— Тогда тебе придется научиться носить правду лучше, чем эту дешевую жалость на лице, — ответила я.

Ее глаза похолодели.

Вот так. Наконец-то. Без маски.

— Ты все еще думаешь, что дело в нем, — сказала она. — А дело всегда было в месте рядом.

— У тебя не хватило ни силы, ни огня занять его честно.

— А у тебя хватило бы, если бы не война?

Я посмотрела на нее.

Хороший удар. Точный. Туда, где и без того больно.

Но поздно.

— Я хотя бы не влезала в чужой брак с поддельным браслетом, — сказала я. — Это уже делает нас разными женщинами.