Я подошла к нему вплотную.

— Тогда мы едем.

— Нет.

— Северин...

— Нет, Нэйра. Сейчас — нет. Мы не знаем маршрут. Не знаем, сколько людей. Не знаем, Ретт уже играет за нас или за себя. Если сорвемся в ночь наугад, потеряем все.

— А если не сорвемся, потеряем его.

Он посмотрел на меня очень внимательно.

— Вот теперь ты уже говоришь честно.

Я не ответила. Потому что это и была правда.

Не "генерала". Не "носителя". Не "мужчину связки". Его.

Кайрана.

Эллен внезапно сказала:

— У тебя есть то, чего нет у них.

— Что?

— Отклик. Не боль. Отклик. Если перестанешь паниковать и начнешь слушать, сама поймешь, куда его ведут.

Я уставилась на нее.

— Вы хотите, чтобы я сейчас сидела и... слушала?

— А что? — резко спросила старуха. — Ты думала, наследницей огня быть удобно только на красивых церемониях? Нет, девочка. Иногда это значит сесть, заткнуться и почувствовать то, что обычная жена никогда не почувствует.

Мира обернулась ко мне.

— Госпожа...

— Я попробую.

Северин медленно кивнул.

— Хорошо. Я даю тебе четверть часа. За это время спускаюсь вниз, поднимаю людей и проверяю, не было ли движения на северных выездах. Если ты что-то поймешь — едем не слепо. Если нет — все равно едем, но уже по моим меткам.

— Ты уже решил ехать?

— Я не настолько глуп, чтобы оставить тебя ждать рассвета, если Варгрейма действительно повезут в Пепельные Клятвы.

— А если это ловушка?

— Тогда поедем в нее подготовленнее, чем они рассчитывают.

Он вышел.

Я осталась с Эллен и Мирой. С письмом матери. С жаром под браслетом. И с тишиной, которая теперь казалась страшнее любой погони.

Эллен пододвинула мне стул.

— Сядь.

Я села.

— Закрой глаза.

— Если ничего не получится...

— Заткнись и делай.

Я повиновалась.

Сначала не было ничего, кроме собственного дыхания. Потом — остатка горечи на языке от ее настоя. Потом — тяжести плаща на плечах. И только под самым этим слоем — тонкой, почти неуловимой нити жара.

Я потянулась к ней не руками. Внутри.

Сначала нить дрогнула и почти ушла. Потом вернулась. Потом вспыхнула резче.

Не болью. Направлением.

Холодный камень. Колеса по неровной дороге. Рывок цепи. Сдержанный, страшный гнев. И где-то очень далеко, за всем этим — запах пепла и старого ладана.

Север.

Я открыла глаза резко.

— Северная дорога, — сказала я. — Не главный выезд. Камень плохой. Узкий путь. И... вода рядом. Я слышу ее.

Эллен прищурилась.

— Старый канал у северной стены.

Мира подалась вперед.

— То есть он правда...

— Да, — сказала я. — Его везут туда.

Внизу хлопнула дверь.

Через секунду в комнату снова вошел Северин. Быстро. Слишком быстро, чтобы это значило что-то хорошее.

— Есть движение, — сказал он с порога. — Два закрытых экипажа ушли десять минут назад через северный служебный выезд. Один пустой для отвода глаз, второй — с охраной без гербов. Мой человек потерял их у старого канала.

Я очень медленно поднялась.

— Значит, я не ошиблась.

— Нет.

Он посмотрел на меня, на письмо в моей руке, на Эллен, и по лицу у него прошло то особенное выражение, которое бывает у мужчины, слишком долго жившего в догадках и наконец увидевшего их страшное подтверждение.

— Ладно, — сказал он. — Значит, едем.

— Я тоже, — сразу сказала Мира.

— Нет, — ответили мы с Северином одновременно.

Она уже открыла рот, чтобы спорить, но Эллен резко щелкнула пальцами.

— Девочка останется у меня. И впервые за всю ночь это не обсуждается.

Мира уставилась на нее так, будто не привыкла, что кто-то говорит жестче моей воли. Я почти пожалела ее. Почти.

— Она права, — сказала я. — Сейчас не спорь.

— Но...

— Мира.

Мой голос прозвучал тише обычного. Этого хватило.

У нее дрогнули губы.

— Вы вернетесь?

Я подошла к ней, взяла ее лицо в ладони и поцеловала в лоб.

— Да.

Не "постараюсь". Не "если получится". Не "если выживу".

Да.

Потому что другого ответа ей сейчас было нельзя давать.

Северин уже протягивал мне темный дорожный плащ и короткий клинок.

— Лошадей не берем, — сказал он. — Шумно. До канала карета, потом пешком по старой насыпи. Если повезет, перехватим раньше храма.

— А если нет?

Он посмотрел на меня.

— Тогда войдем в Пепельные Клятвы вдвоем и очень постараемся не умереть внутри.

Я кивнула.

Странно, но это звучало почти успокаивающе. Наверное, после такой ночи план, в котором есть четкий риск смерти и конкретный маршрут, уже кажется роскошью.

Эллен поймала меня за запястье раньше, чем я успела выйти.

Ее сухие пальцы легли прямо поверх браслета.

— Слушай еще одно, — сказала она тихо. — Если увидишь его на грани, не пытайся спорить как женщина. Зови как пара.

Я нахмурилась.

— Что это значит?

— Это значит, что там, где кончаются бумаги и мужская гордость, иногда остается только имя, сказанное правильно.

Я не успела спросить, что именно значит "правильно".

Потому что под браслетом снова полыхнуло. На этот раз так ярко, что я задохнулась.

Перед глазами вспыхнуло: черная арка, каменный двор, серебро на шее, и голос Кайрана — не вслух, внутри, хриплый, почти сорванный:

Нэйра.

Я дернулась к двери сама.

— Уже близко, — выдохнула я. — Быстрее.

Северин распахнул дверь. Холодная ночь ударила в лицо. Лестница вниз показалась слишком длинной.

И пока мы бежали к карете, я уже знала: если опоздаем хоть немного, назад мне могут вернуть уже не мужчину.

А дракона, который меня узнает — или не узнает вовсе.

Мы выехали без фонаря.

Карета шла почти вслепую, и только редкие отблески от мокрой мостовой вспыхивали под колесами, как короткие белые змеи. Я сидела напротив Северина, обеими руками сжав плащ на груди, и старалась не показывать, как мне тяжело дышать.

Не от холода. Не от страха.

От него.

Связь не просто тянула. Она билась. Дергалась. Иногда замирала так резко, что у меня на секунду останавливалось сердце, а потом возвращалась новым ударом — более злым, более рваным, почти нечеловеческим. В такие мгновения я переставала чувствовать свои пальцы и видела только куски чужого состояния: черный камень, цепи, тяжесть в плечах, холод металла у горла и ярость, которую Кайран держал из последних сил.

Северин молчал почти всю дорогу.

Не потому, что не хотел говорить. Скорее, потому что слишком хорошо понимал: если я сейчас услышу от него лишнее слово о том, что надо держать голову холодной, я просто вцеплюсь ему в лицо.

Карета резко свернула. Под колесами зашуршал гравий.

— Старый канал, — сказал он наконец. — Дальше только пешком.

Я кивнула.

Голос мне был сейчас не нужен. Все нужное я и так чувствовала под кожей.

Мы выбрались наружу. Ночь уже начинала редеть, но до рассвета оставалось еще достаточно темноты, чтобы мир казался не настоящим, а вырезанным из мокрого железа. Канал тянулся слева черной полосой. Справа поднималась старая насыпь, заросшая бурьяном и колючим кустарником. Далеко впереди, на самом краю горизонта, проступали темные зубцы северных руин.

Пепельные Клятвы.

Я никогда там не была. Но, наверное, если бы меня разбудили среди ночи и спросили, где кончается спокойная жизнь и начинается что-то гораздо древнее и темнее, я бы указала именно туда.

Северин обошел карету, проверил упряжь и быстро сказал вознице:

— Ждать до второго сигнала. Если нас нет — уходишь на юг и забываешь, что видел нас этой ночью.

Возница даже не попытался спорить. Хороший человек. Умный.

Я уже шла к насыпи, когда Северин перехватил меня за локоть.

— Стой.