Я чувствовала, как леденеют пальцы.

— Моя мать была одной из них?

— Да.

— И знала, что я тоже могу...

— Надеялась и боялась одновременно, — сказала Эллен.

Она открыла шкатулку, вынула из нее маленький свернутый конверт, потемневший от времени, и положила мне на колени.

На бумаге старым почерком было написано всего два слова:

Если проснется.

У меня перехватило горло.

— Это что?

— Твоя мать оставила мне, — сказала Эллен. — Много лет назад. На случай, если у тебя когда-нибудь вспыхнет поздний браслет или пойдет отклик на драконий контур.

Я смотрела на конверт, не касаясь. Потому что уже знала: стоит открыть, и назад не будет еще на шаг больше.

— Почему она не сказала мне сама?

Эллен очень коротко, почти неуловимо смягчилась.

— Потому что думала, что успеет дольше быть рядом. А потом не успела.

Я закрыла глаза. Всего на секунду.

Мать умерла, когда мне было четырнадцать. Тихо. Быстро. С лихорадкой, которой так и не смогли дать точное имя. Я тогда помню только белое белье, запах лекарства и то, как она, уже почти не поднимая голову с подушки, велела мне никогда никому не позволять смотреть на себя так, будто моя жизнь — удобный расчет.

Тогда я думала, что это просто обида взрослой женщины на двор и чужие выборы.

Теперь уже не была уверена.

Я вскрыла конверт.

Бумага внутри была тонкая, пожелтевшая. Почерк — материнский. Я узнала его сразу по длинным прямым линиям и редким, почти сердитым нажимам.

Если это письмо у тебя в руках, значит, огонь все-таки нашел тебя, а я рядом уже не стою.

У меня дрогнули пальцы.

Мира подалась ближе, но читать не пыталась. Северин молчал. Даже Эллен отвернулась к окну, давая мне эту крошечную, невозможную роскошь — читать мать в тишине.

Ты злишься. И правильно. Если поздний браслет проснулся, значит, тебе лгали. Возможно, долго. Не верь тем, кто скажет, что ты случайная жена, временная связка или удобная женщина рядом с военным драконом. Наш огонь не приходит на пустое. Если он выбрал тебя, значит, перед тобой уже стоит не пустой мужчина, а тот, кого признала кровь и кто сам признал тебя раньше, чем сумел это понять головой.

Я сглотнула.

Не потому, что не верила. Потому что слишком многое сходилось. Слишком больно.

Остерегайся Эстелей. Они давно искали способ войти в чужую связку через живую хранительницу. Если рядом с тобой окажется мужчина рода войны, он может сделать то, за что потом будет ненавидеть себя: выбрать тебя ради спасения, не сказав всей правды. Но даже такой выбор не становится ложью, если огонь ответил.

Я опустила письмо на колени.

Комната на секунду расплылась. Не от слез. От злости. От того, как аккуратно, холодно и страшно мать уже тогда знала, что именно со мной могут сделать.

— Читай до конца, — тихо сказал Северин.

Я стиснула бумагу крепче.

Если тебе придется доказывать свое место, не проси. Не унижайся. Не жди милости. Либо огонь признает, либо нет. Все остальное — чужая торговля. И еще. Если связка поздняя и ее долго душили, в первые дни разлука будет бить по вам обоим. Не рви ее резко. И не дай им поставить между вами серебряную печать — после нее мужчина может уйти в зверя и не вернуться.

Последняя строка была дописана уже мельче, как будто мать торопилась:

Если станет совсем плохо, ищи северный архив Пепельных Клятв. Там хранят имена тех, кого признали, а потом пытались переписать.

Я опустила письмо.

Боль вернулась сразу. Сильнее. Не моя. Его.

На этот раз в ней было больше ярости, чем раньше. И что-то еще. Холод железа. Запах крови. Камень под коленями. Почти видение, не до конца оформленное, но достаточно четкое, чтобы я дернулась всем телом.

Кайран.

Темный зал. Кто-то читает над ним формулу. На его плечах — серебряные звенья. Он стоит на одном колене и все равно не склоняет головы.

Я вскрикнула вслух.

— Что ты видишь? — резко спросил Северин.

Я дышала слишком быстро.

— Цепи. Серебро. Они не просто давят. Они запирают.

— Проклятье, — выдохнул он.

Эллен подошла к столу и плеснула мне в воду еще несколько капель из темного флакона.

— Пей.

Я выпила машинально. Горечь обожгла язык.

— Если они ставят серебряную печать, — сказала Эллен, — до рассвета он может либо сорваться, либо сломать всех вокруг. Третьего не бывает.

— Значит, я возвращаюсь.

— Нет, — отрезал Северин. — Значит, мы думаем.

— Пока ты думаешь, ему закручивают цепи!

— А пока ты бежишь туда одна, тебя ловят на первой же улице, и к утру у них уже не один, а два носителя в руках. Очень умно.

Я вскочила так резко, что стул позади ударился о стену.

— Не разговаривай со мной так, будто у меня есть роскошь сидеть и ждать!

— А у тебя нет роскоши умереть по дороге только потому, что ты наконец почувствовала, как он тебе дорог!

Тишина ударила по комнате сильнее крика.

Мира побледнела. Эллен даже не моргнула. Я стояла, глядя на Северина, и не знала, что сильнее — влепить ему пощечину или поблагодарить за то, что он сказал вслух именно то, чего я так старательно избегала даже в собственной голове.

Северин первым отвел взгляд.

— Прости, — сказал он уже тише. — Но ты сейчас не в том состоянии, чтобы врать себе.

Под браслетом снова рвануло.

Я вцепилась в край стола.

На этот раз видение было четче.

Кайран поднял голову. Кровь у губ. Глаза золотые, но не звериные — ярость уже почти прошла ту грань, где человек еще удерживает имя. Перед ним — двое в темных одеждах. И голос. Чужой. Жесткий. Подпишите отказ от признания.

Я резко открыла глаза.

— Они хотят, чтобы он сам отказался.

Северин выпрямился.

— Уверена?

— Да.

— Тогда у нас меньше времени, чем я думал.

— Куда ты? — спросила я, когда он уже направился к двери.

— Вниз. У меня есть двое людей в квартале. Если совет уже ставит на него серебро, надо знать, кто именно держит комнату и сколько там стражи.

— Я иду с тобой.

— Нет.

— Северин...

— Нет, Нэйра. Не потому, что ты женщина. Потому что ты сейчас сама как маяк для любой печати вокруг. Ты выйдешь на улицу, и если рядом есть хоть один человек Эстелей, он почует это быстрее собаки на кровь.

Я стиснула зубы.

Проклятие. Опять прав. Ненавижу.

— Тогда что мне делать?

На этот раз ответила Эллен.

— Читать вторую бумагу.

— Какую еще вторую?

Она взяла письмо матери, перевернула и постучала ногтем по внутреннему шву конверта.

— Твоя мать никогда не писала в один слой.

Я уставилась на нее. Потом осторожно разорвала внутреннюю кромку.

Оттуда выпал сложенный вчетверо узкий листок. Совсем маленький. Почти спрятанный.

На нем было только три строки.

Если его уведут в цепях, ищи не дворец. Они поведут дракона туда, где когда-то его связывали впервые. Север помнит лучше людей.

Я подняла голову.

— Что это значит?

Северин замер у двери.

— Пепельные Клятвы, — сказал он.

— Что?

— Старый северный храм, где ставили военные связки и запечатывали срывы. Заброшен официально. Неофициально — слишком удобен для грязной работы с драконьими клятвами, чтобы о нем забыли окончательно.

Эллен коротко кивнула.

— Если они не смогут дожать его здесь, повезут туда.

— Когда? — спросила я.

— Не утром, — сказал Северин. — Раньше. До света. Пока город еще шепчется, а не видит.

Под браслетом стало холодно. Очень резко. Как будто чужая боль на миг исчезла не потому, что с ним стало лучше, а потому, что его куда-то повели дальше.

Я уже начинала понимать разницу.

— Он двигается, — сказала я. — Не по своей воле.

Северин выругался.

— Значит, я был прав.

— Ты хочешь сказать, они уже вывозят его? — спросила Мира.

— Или выводят тайным ходом, — сказал он. — Что, по сути, одно и то же.