— Да, госпожа.

Она кинулась к дивану, но я остановила её жестом.

— Нет. Не прячь. Отнеси туда, куда положено. И передай, что в мои комнаты нельзя вносить чужие вещи без моего разрешения.

Мира побледнела.

— Мне повторить это вслух?

Она колебалась лишь мгновение.

— Да, госпожа.

Вот за это я её и ценила. Не за преданность даже. За то, что рядом с ней я никогда не чувствовала себя беспомощной.

Когда она вышла, я медленно подошла к зеркалу.

Женщина в отражении выглядела так, будто не спала несколько ночей подряд. Лицо белое, губы бескровные, волосы выбились из причёски, а в глазах — что-то слишком тёмное для человека, который ещё утром считал себя женой генерала-дракона.

Я подняла рукав.

И замерла.

Метка никуда не делась.

Тонкая огненная линия охватывала запястье, словно живой браслет, и от неё вверх расходились едва заметные золотистые нити. Они мерцали под кожей, как раскалённые трещины в пепле.

Я коснулась знака кончиками пальцев.

Глупо.

Очень глупо.

Боль прострелила руку мгновенно — не режущая, не жгучая даже, а какая-то слишком глубокая, будто от неё отозвалось что-то внутри грудной клетки.

Я резко отдёрнула ладонь.

Нет.

Это не обычная брачная печать.

Я видела, как выглядят угасающие метки после расторжения союзов. Бледнеют. Тускнеют. Теряют силу. Иногда исчезают не сразу, но никогда — никогда — не вспыхивают так, словно их только что активировали.

Значит, либо весь двор сошёл с ума.

Либо меня обманывали гораздо дольше, чем я думала.

В дверь постучали.

— Кто?

— Это я.

Голос Кайрана.

Внутри всё сжалось так резко, что я невольно стиснула зубы.

Только не сейчас.

Я не была готова снова его видеть. Не после того, как он при всём дворе назвал меня неистинной. Не после того, как его люди уже начали приносить вещи Вианоры в мои комнаты, будто меня здесь и не было.

— Уходи, — сказала я, не двигаясь с места.

Несколько секунд стояла тишина.

Потом его голос прозвучал ближе:

— Нам нужно поговорить.

Я горько усмехнулась своему отражению.

Вот теперь.

Когда всё уже было сказано при свидетелях.

Когда меня уже развели на глазах у двора, даже не дожидаясь моей подписи.

— Поздно, — ответила я.

— Нэйра.

Он произнёс моё имя ниже, жёстче.

Так, будто привык, что дверь перед ним всё равно откроют.

Раньше я бы открыла.

Раньше — да.

Но сегодня внутри меня что-то уже надломилось, и вместе с болью пришло странное, почти ледяное спокойствие. Я подошла к двери сама, отодвинула засов и распахнула её прежде, чем он успел постучать снова.

Кайран стоял на пороге один.

Без свиты, без советников, без Вианоры.

Чёрный мундир по-прежнему сидел на нём безупречно, только на скуле появилась новая тень усталости, которую я не заметила в зале. Он смотрел на меня пристально, слишком внимательно, как смотрит человек, пытающийся понять, насколько всё плохо.

— Убедился, что я ещё не умерла от счастья? — спросила я.

Его челюсть чуть напряглась.

— Впусти меня.

— Зачем?

— Я хочу увидеть метку.

Я даже не сразу поняла, что именно он сказал.

Потом медленно подняла брови.

— Как удобно. Сначала ты объявляешь меня неистинной женой, а потом хочешь проверить, что там вспыхнуло у меня на руке?

— Это не шутка, Нэйра.

— Да что ты.

Он скользнул взглядом по моему лицу, и я слишком хорошо знала этот его короткий, почти незаметный вдох. Так он дышал, когда еле сдерживал раздражение.

Раньше меня это пугало.

Сейчас — нет.

— В зале произошло то, чего не должно было произойти, — произнёс он. — Я должен понять, что это было.

— Должен? — переспросила я. — Кому? Императору? Совету? Или своей будущей истинной?

На слове будущей в его глазах что-то резко потемнело.

— Не делай хуже.

Я тихо рассмеялась.

— Хуже? Хуже уже сделал ты. Причём при полном зале свидетелей.

Он помолчал.

Недолго.

Но я увидела, как ему приходится подбирать следующие слова, и от этого стало ещё больнее. Кайран Варгрейм не был человеком, который теряется. Не был мужчиной, который не знает, как поставить другого на место. Но сейчас даже он будто ступал по тонкому льду.

— Нэйра, — сказал он уже тише. — Покажи мне руку.

Я смотрела на него и не верила, что этот мужчина правда стоит сейчас на пороге моих комнат и требует от меня спокойствия, будто не он только что сломал мою жизнь ровным, холодным голосом.

— Нет.

Он застыл.

— Нет? — переспросил он так, словно давно не слышал этого слова в свой адрес.

— Именно. — Я опёрлась ладонью о дверной косяк. — Ты не имеешь права приказывать мне после того, что сделал.

— Пока развод не завершён, имею.

Эти слова ударили почти физически.

Вот оно.

Настоящее лицо долга, чести и якобы необходимости.

Не боль даже.

Привычка владеть.

Я подняла подбородок.

— Тогда слушай внимательно, генерал Варгрейм. Пока развод не завершён, я всё ещё твоя жена по закону. А значит, ты не войдёшь в мои покои без моего разрешения.

Он сделал едва заметное движение плечами, будто удержал себя в последний момент.

— Ты хочешь войны?

— Нет. Я хочу, чтобы ты хоть раз почувствовал границу.

Мы смотрели друг на друга молча.

Мне вдруг отчётливо вспомнилась одна давняя ночь, ещё в первый год брака. Он вернулся с северной заставы раненым, злым, измученным, и я тогда впервые не уступила ему в споре. Кайран был в ярости — не на меня, на весь мир, на боль, на бессилие после ранения. Я стояла посреди спальни и говорила, что либо он даёт мне осмотреть рану, либо теряет сознание прямо на ковре, и я всё равно сделаю по-своему.

Тогда он неожиданно рассмеялся. Хрипло. Усталo.

А потом сказал: «Иногда мне кажется, ты единственная в этом доме, кто не боится меня».

Я не боялась.

Любила — да. Боялась — нет.

И, наверное, именно поэтому ему было так легко меня ранить.

— Что будет дальше? — спросила я неожиданно даже для самой себя. — Ты поселишь её в соседнем крыле? Представишь двору? Дашь ей мой браслет? Или сразу отведёшь в храм, где когда-то клялся мне?

Он побледнел едва заметно.

Значит, попала.

— Не говори о том, чего не понимаешь, — сказал он.

— Так объясни.

— Сейчас не время.

— Конечно. — Я кивнула. — У тебя для меня вообще нет времени. Только для развода.

Слова прозвучали тише, чем я хотела. Тише — и больнее.

Он услышал.

Я поняла это по тому, как на мгновение изменился его взгляд. Словно подо льдом мелькнуло что-то живое. Почти человеческое.

Но длилось это меньше секунды.

Потом лицо Кайрана снова стало привычно неподвижным.

— До вечера к тебе придёт лекарь.

— Мне не нужен лекарь.

— Я не спрашивал.

— А я не просила о заботе.

— Это не забота. Осторожность.

И снова в нём прозвучал тот самый ледяной тон, от которого хотелось либо отступить, либо ударить.

— Тогда передай своей осторожности, — сказала я, — что она может подождать за дверью.

Я уже собиралась закрыть её перед его лицом, но он вдруг резко поднял руку и упёрся ладонью в створку.

Не грубо.

Не больно.

Но так, чтобы я поняла: ещё один толчок — и он войдёт.

У меня по спине пробежал холодок.

Я медленно подняла на него взгляд.

— Попробуй.

Это слово повисло между нами, как натянутая струна.

Кайран смотрел на меня долго. Слишком долго. Потом его взгляд опустился ниже, к моему запястью, скрытому рукавом, и я впервые увидела в этих стальных глазах не раздражение, не власть, не приказ.

Тревогу.

Настоящую.

Тёмную.

Живую.

— Что именно ты почувствовала? — спросил он тихо.

Я растерялась на миг.

Не от вопроса.

От тона.

Так он говорил раньше — в редкие минуты, когда переставал быть генералом и становился просто мужчиной, слишком уставшим, чтобы держать маску.