Пусть не о конкретном свёртке. Пусть не о бело-золотой ткани на моём диване. Но он знал, что дом уже перестраивают под неё. Под новую женщину. Под новую жизнь, в которой я должна была просто освободить место.

Я сжала пальцы на подлокотнике.

Медленно. Так, чтобы никто не увидел, чего мне это стоит.

— Очень хорошо, — произнесла я. — Тогда вы сейчас же передадите в службу леди-камергера, что любая следующая попытка вторгнуться в мои комнаты будет расценена как личное оскорбление госпожи Варгрейм и нарушение дворцового порядка. А ещё скажете, что я сама готова обсудить это с императорским советом, если кому-то требуется уточнение моего статуса.

Дворецкий поднял глаза.

Вот теперь я увидела, что он понял меня правильно.

Речь шла не о комнате.

Речь шла о скандале.

И если двор всё ещё надеялся выжать меня отсюда тихо, красиво и без сцены, то теперь у них возникала проблема.

— Я передам, госпожа.

— И распорядитесь, чтобы в моё отсутствие двери сюда не открывали никому, кроме Миры.

— Даже по приказу генерала? — вырвалось у него прежде, чем он успел себя остановить.

У меня внутри что-то коротко и жёстко кольнуло.

Даже по приказу генерала.

Как быстро всё в этом доме снова свелось к нему.

Я выдержала паузу, потом ответила:

— Даже по приказу генерала, если этот приказ касается моих личных вещей и моих комнат.

Дворецкий поклонился глубже.

— Да, госпожа Варгрейм.

Когда он ушёл, Мира осторожно выдохнула.

— Вы его напугали.

— Дворецких не так просто напугать.

— Тогда насторожили.

Я перевела взгляд в окно.

Во внутреннем дворе, под аркадами, мелькали слуги. Солнце уже клонилось ниже, и от камня поднимался сухой летний жар. Всё снаружи выглядело привычно. Стража у ворот. Конюшие. Посыльные. Девочка из кухни с корзиной зелени. Ничто в этом дворе не говорило о том, что за одно утро кто-то успел сломать мне жизнь, а потом спокойно разослать указания, как удобнее расселить тех, кто останется после.

— Госпожа, — тихо сказала Мира, — вам бы всё-таки поесть.

— Не смогу.

— Тогда хотя бы воды.

Я взяла бокал, только чтобы не спорить. Вода оказалась слишком холодной. Я сделала глоток, и в этот момент жар на запястье снова отозвался под кожей — тише, чем раньше, но уже знакомо.

Метка не исчезала.

Она словно ждала чего-то.

Я опустила рукав ниже.

— Мира, — сказала я. — Ты никому не говорила о том, что было в зале?

— Нет.

— И не говори. Ни о знаке, ни о том, что он вспыхнул, когда я взяла перо.

— Да, госпожа.

Я кивнула.

Секреты в таких домах живут недолго. Но иногда несколько часов тишины стоят очень дорого.

В дверь постучали.

На этот раз коротко, уверенно, почти без паузы между первым и вторым ударом. Так стучат люди, которые заранее не предполагают отказа.

Мира вопросительно посмотрела на меня.

Я уже знала, кого увижу.

— Открой, — сказала я.

Она подошла к двери и распахнула её.

На пороге стояла Вианора Эстель.

Разумеется, не одна.

С ней были две фрейлины и девушка из швейной мастерской с папкой эскизов в руках. За спиной у них маячил паж с узким ларцом. На мгновение мне показалось, что я просто ослышалась утром и всё это никакой не кошмар, а дешевая пьеса, в которой плохая актриса слишком рано появилась в сцене победительницы.

Вианора вошла на полшага вперёд и остановилась.

— Надеюсь, я не не вовремя.

Она произнесла это с таким видом, будто сама мысль о том, что она может быть не к месту, была для неё невыносима.

— Именно не вовремя, — ответила я. — Но раз уж вы здесь, скажите сразу, что вам нужно.

За её спиной одна из фрейлин едва слышно перевела дыхание. Видимо, привыкла, что с леди Эстель говорят мягче.

Вианора улыбнулась.

Не широко. Не победно. У неё вообще всё было рассчитано на полтона меньше, чем у обычных людей. Меньше смеха, меньше удивления, меньше жалости. Так выглядят женщины, которые всю жизнь знают цену впечатлению и никогда не позволяют себе ни одного лишнего штриха.

— Я услышала, что возникло недоразумение с вещами, — сказала она. — И решила прийти лично. Мне бы не хотелось, чтобы между нами осталось ещё больше горечи, чем уже есть.

— Какая предусмотрительность.

— Поверьте, я не просила вносить сюда ткани.

— Но ткани уже здесь.

— Были здесь, — мягко поправила она. — Насколько я понимаю, вы распорядились их убрать.

— Верно.

— Что ж, — она чуть склонила голову, — это ваше право.

Она произнесла последнее слово так безукоризненно, что у меня на языке появился горький вкус. Люди вроде Вианоры умеют нанести удар не повышая голоса. Сказать именно то, что формально не обидно, а по сути — напоминает: пока что.

Я поднялась.

Не спеша. Я не собиралась принимать её стоя у кресла, как просительницу или больную родственницу, которую нужно щадить.

— Тогда на этом ваш визит можно считать завершённым.

Вианора скользнула взглядом по комнате. По моему письменному столу. По вазе у окна. По раскрытой книге на подоконнике, которую я читала ещё вчера вечером. По зеркалу в резной раме, перед которым когда-то Кайран застёгивал на мне фамильное ожерелье перед зимним приёмом.

Она рассматривала мои покои не как гостья.

Как человек, примеряющий чужую жизнь.

— У вас здесь очень светло, — сказала она. — Восточное крыло темнее. А Кайран не любит темноту в жилых комнатах.

Я не сразу ответила.

Потому что в таких словах всегда прячется больше, чем кажется.

Кайран не любит.

Значит, она уже обсуждала с ним, где ему будет удобно. Где лучше спать. Где больше света по утрам. Какие окна открывать, а какие держать закрытыми зимой.

Мелочи иногда ранят больнее измены. Измена хотя бы звучит громко. А такие вещи работают тихо. Они приходят вместе с чужой осведомлённостью и вдруг ставят тебя перед простой мыслью: пока ты верила, что всё ещё держится, кто-то уже переставлял мебель в твоей жизни.

— Какое счастье, — сказала я, — что вы так быстро успели изучить привычки моего мужа.

Вианора выдержала паузу ровно настолько, чтобы не выглядеть задетой.

— Генерал многое пережил. Ему нужен покой.

— Тогда не утомляйте его собой лишний раз.

За её спиной фрейлина у папки побледнела. Кажется, её учили вести себя при любом повороте беседы, кроме этого.

Вианора чуть улыбнулась.

— Вы вправе сердиться на меня.

— Нет, — сказала я. — На вас я не сержусь. Вы делаете ровно то, зачем пришли. Пользуетесь моментом. Выбираете место получше. Проверяете, насколько быстро освободится чужое.

Она впервые посмотрела на меня без этой выверенной вежливости.

По-настоящему.

Взгляд у неё оказался холоднее, чем я ожидала.

— Чужое? — переспросила она. — Разве можно называть своим то, что держалось только на долге?

Вот теперь Мира вздрогнула у стены.

Я — нет.

Мне вдруг стало неожиданно спокойно. Как будто самая обидная часть боли уже случилась утром в тронном зале, а всё остальное было только разными оттенками того же удара.

— Вы много знаете о моём браке для женщины, которая появилась при дворе совсем недавно, — сказала я.

— Достаточно, чтобы понимать: вы никогда не были тем, кем пытались стать.

Я медленно подошла ближе.

Между нами оставалось не больше двух шагов.

Вианора не отступила. Это я тоже отметила. Она не была хрупкой фарфоровой дурочкой, которую легко сломать грубым словом. Она была собрана, умна и слишком уверена в своей поддержке, чтобы пугаться.

Тем лучше.

— Тогда послушайте внимательно, леди Эстель, — сказала я тихо. — Пока я ношу имя Варгрейм, эти комнаты мои. Пока я не подписала развод, этот дом не ваш. И пока вы не прошли в храм с мужчиной, за которого так красиво держитесь взглядом, не советую вам проверять, насколько я готова терпеть вторжение.

Её губы дрогнули.