— Я сначала должен разобраться сам, — произнёс он наконец.

Я усмехнулась.

Не зло. Устало.

— В этом доме все что-то сначала должны разобраться сами. А мне, как я понимаю, предлагается просто подождать, пока вы решите, кем я была все эти годы.

Он резко повернул голову.

— Я не говорил, что…

— Не надо, — перебила я. — Не сейчас. Я слишком хорошо помню твой голос в тронном зале, чтобы поверить в случайные оговорки здесь.

Молчание затянулось.

Снаружи кто-то проехал по двору верхом, послышался звон копыт по камню. Где-то далеко хлопнула дверь. В этой комнате время будто сгустилось до тесного, неудобного объёма, где нельзя было ни дышать свободно, ни уйти без последней фразы.

Наконец Кайран сказал:

— Ты сегодня больше не выходишь из своих покоев одна.

Я посмотрела на него так, будто он заговорил на незнакомом языке.

— Снова?

— Это не просьба.

— И не забота, я помню. Осторожность.

Он ничего не ответил.

— Тогда послушай мою осторожность, — сказала я. — Я не собираюсь сидеть здесь, пока по дворцу разносится слух, что мне уже подобрали замену на моих подушках. Если мне понадобится воздух, я выйду. Если мне понадобится храм, я пойду в храм. Если мне понадобится тишина, я найду её не там, где ты мне позволишь, а там, где смогу дышать.

— Не провоцируй меня.

— А ты не запирай меня.

Он сделал вдох. Медленный. Контролируемый.

Я слишком хорошо знала этот вдох.

Кайран сдерживал не только злость. Что-то ещё. В нём будто жило напряжение, которое не укладывалось в обычную раздражённость. Я видела, как оно проступает мелкими признаками: в слишком неподвижных плечах, в резком повороте головы, в том, как его пальцы на миг сжались в кулак и сразу разжались.

Будто он боролся с чем-то внутри собственного тела.

Он повернулся к двери.

— Я пришлю стражу к твоему коридору.

— И этим только ускоришь слухи.

— Пусть.

— Тебе всё равно, что обо мне будут говорить?

Он остановился.

Я почти пожалела, что спросила. Почти.

Не обернувшись, он сказал:

— Мне не всё равно, что с тобой случится.

Это прозвучало глухо. Не как признание. Не как нежность. Скорее как правда, которую у него вырвали раньше времени и не в той форме.

Потом он ушёл.

На этот раз действительно ушёл, не дожидаясь ответа.

Я стояла посреди комнаты и смотрела на закрытую дверь.

Мира подошла ближе только через несколько секунд.

— Госпожа…

— Не надо.

— Но вы…

— Я знаю, как я выгляжу.

Она замолчала.

Я подошла к окну, открыла створку и вдохнула. Воздух снаружи был тёплый, пах пылью, лошадьми и розмарином из нижнего сада. Внизу во двор входил отряд стражи в тёмных плащах. Четыре человека свернули к моему крылу.

Значит, не шутил.

Я почувствовала короткий приступ такой ярости, что едва не захлопнула окно.

Охрана.

Не чтобы защитить.

Чтобы держать под рукой.

Я резко развернулась.

— Мира, плащ.

Она не стала спорить.

Через минуту я уже застёгивала тёмный лёгкий плащ у горла. Волосы собрала быстрее, чем следовало бы. Пальцы дрожали, и от этого шпилька дважды выпадала на пол.

— Госпожа, — тихо сказала Мира, — он ведь правда поставит людей у лестницы.

— Тем лучше.

— Вы хотите выйти сейчас?

— Да.

Она посмотрела на меня с такой смесью тревоги и понимания, что мне на миг захотелось обнять её, как младшую сестру. Вместо этого я взяла перчатки.

— Если я останусь здесь ещё на полчаса, я начну слышать, как весь дом дышит ей навстречу.

Мы вышли боковой дверью, которой пользовались редко — не потому, что она была тайной, а потому, что вела к старой лестнице для внутренних переходов. Когда-то мне показал её сам Кайран, после особенно шумного приёма. Мы тогда оба устали от людей и смеха, и он вывел меня этим путём в зимний сад, где было тихо и пахло влажной землёй.

Странно, какие воспоминания всплывают в минуты, когда больше всего хочется ничего не помнить.

На лестнице было прохладно. Камень под ладонью казался сырым. Где-то этажом ниже переговаривались слуги.

Мы спустились, прошли через узкий коридор и вышли в галерею, застеклённую с одной стороны и открытую в сад с другой. Здесь уже почти не бывало придворных. Старые розы у перил давно отцвели, остались только листья и тяжёлый запах зелени.

— Я побуду одна, — сказала я.

Мира замялась.

— Госпожа…

— Здесь никого нет. Иди. Если спросят — скажешь, что я у часовни.

Она нехотя кивнула и отошла.

Я пошла дальше.

С каждым шагом становилось немного легче дышать. Не потому, что боль отпускала. Просто стены дворца остались чуть позади, а вместе с ними — фрейлины, ткани, разговоры, приказной тон, за которым Кайран прятал всё, что не хотел мне объяснять.

Я спустилась по трём широким ступеням в старый нижний сад. Когда-то он был любимым местом покойной матери Кайрана, но последние годы за ним ухаживали без прежнего усердия. Кусты разрослись, дорожки местами потрескались, а над небольшим прудом нависли ветви старой ивы.

Я остановилась у воды.

На поверхности дрожал закатный свет.

И тут жара на запястье стало больше.

Не резко. Не как вспышка. Скорее словно под кожей натянулась тонкая раскалённая нить.

Я прижала руку к животу и застыла.

Что ещё?

Сначала зал. Потом его близость. Теперь — сад?

Или дело было не в месте?

Я не успела додумать.

Позади хрустнул гравий.

Я обернулась и увидела Кайрана.

Он шёл быстро, почти не замечая веток, которые цеплялись за плащ. На лице не было привычной ледяной неподвижности. Только злость и что-то ещё, от чего у него словно темнели глаза.

Он остановился в двух шагах от меня.

— Я велел тебе не выходить.

— А я велела не трогать мои комнаты. Мы, кажется, оба сегодня плохо слушаем.

— Ты вышла одна.

— Здесь дворцовый сад, а не вражеская граница.

— Для тебя сейчас разницы меньше, чем ты думаешь.

Я смотрела на него и понимала сразу две вещи. Первая: он действительно зол. Вторая: он нашёл меня слишком быстро.

Слишком.

Не прошло и десяти минут.

— Ты следил за мной? — спросила я.

— Нет.

— Тогда как ты узнал, где я?

Он сжал челюсть.

И промолчал.

Жар под кожей вспыхнул опять. На этот раз у меня вырвался короткий вдох, и Кайран сразу шагнул ближе.

— Покажи.

— Нет.

— Нэйра.

— Нет!

Слово сорвалось громче, чем я хотела, и над садом повисла настороженная тишина. Вода у берега качнулась от ветра. Где-то наверху вскрикнула птица.

Я чувствовала, как дрожат пальцы под перчаткой.

— Ты не можешь сначала отказаться от меня перед всем двором, — сказала я тихо, — а потом требовать, чтобы я послушно давала тебе смотреть, где и как мне больно.

Он замер.

В его глазах что-то изменилось.

Не мягкость. Нет. До мягкости с нами было ещё слишком далеко. Скорее удар, который он не успел отразить.

— Я не требую послушания, — сказал он.

— Тогда что это?

Он провёл ладонью по лицу — редкий для него жест. Человеческий. Усталый.

— Я пытаюсь не допустить худшего.

— Какого именно?

— Того, чего не понимаю.

Я рассмеялась коротко, почти беззвучно.

— Наконец-то честно.

Он посмотрел на меня прямо.

Слишком прямо. Так, что мне пришлось отвести глаза первой.

— Я не лгал тебе насчёт опасности, — сказал он. — И не лгу сейчас.

— Зато очень удобно лжёшь обо всём остальном.

Он ничего не ответил.

Только сделал ещё шаг.

Теперь между нами почти не осталось расстояния. Я чувствовала тепло его тела сквозь вечернюю прохладу сада, запах дыма на воротнике, видела тонкую серебристую черту у его виска — не украшение, не шрам, а что-то, похожее на мелькнувшую под кожей чешую.

Дракон.

Я затаила дыхание.

Такого раньше не было. Или я не видела?