Айко почувствовала жжение на запястье. Красная печать проявилась ярко. В центре первого замка открылась новая линия. Она не распахнулась полностью. Но больше не была закрытой.

Голоса ударили сразу. Не имена духов. Мысли живых.

Сота: «Она никогда нас не простит за то, что мы сомневались».

Рина: «Только бы он не отдалился после моего признания».

Госпожа Кавасаки: «Я должна вывести их отсюда».

Медсестра: «Это невозможно».

Рэн. Его мысль была самой ясной.

«Я потерял её».

Айко зажала уши. Это не помогло.

— Айко? — Рэн сделал шаг.

Она отступила. Не потому, что боялась его. Потому что слышала всё. Слишком много.

— Не подходите.

Он остановился.

Мысль ударила снова: «Она не хочет меня рядом».

— Я слышу вас, — прошептала Айко.

— Голос?

— Мысли.

Все замерли. Сота резко отвёл взгляд, будто это могло спрятать его голову. Рина побледнела. Рэн понял первым.

— Второй замок открылся частично.

— Закройте его.

— Не могу.

— Тогда сделайте что-нибудь!

Мысли накатывали одна за другой. Страх. Вина. Стыд. Забота. Раздражение. Айко не понимала, где заканчиваются чужие чувства и начинаются её собственные. Рэн опустился перед ней на одно колено, но не приближался.

— Смотри на меня.

— Я слышу, что вы думаете.

— Тогда слушай намеренно.

— Что?

— Выбери один голос. Мой. Остальные станут тише.

— Я не хочу слышать ваш.

Он вздрогнул.

Мысль пришла раньше слов: «Заслужил».

Айко закрыла глаза.

— Перестаньте думать.

Сота нервно сказал:

— Не уверен, что это возможно.

— Говорите вслух, — велел Рэн. — Все. Не оставляйте мысли без формы.

Госпожа Кавасаки сразу начала:

— Мы выйдем из школы. Сейчас. Я позвоню директору и скажу, что корпус опасен.

Медсестра добавила:

— Я осмотрю Айко снаружи. Ей нужен покой.

Сота сказал:

— Я злюсь на себя, что скрыл зуб. И боюсь, что Айко больше не будет мне доверять.

Мысль стала тише, когда обрела голос. Рина глубоко вдохнула.

— Я стесняюсь того, что сказала. Но не отказываюсь от слов.

Сота посмотрел на неё.

— Хорошо.

И подумал: «Я рад».

Айко услышала, но мысль не ударила. Потому что она совпадала со сказанным.

Рэн молчал. Она открыла глаза.

— Ваша очередь.

Он смотрел на неё.

— Я боюсь, что после моей лжи ты разорвёшь добровольную связь.

— Ещё.

— Я злюсь на отца.

— Ещё.

— На себя.

— Ещё.

Он сжал руки.

— Я знал, что правда может тебя оттолкнуть. Поэтому выбирал время, когда ты уже не сможешь уйти далеко.

Айко почувствовала боль. Но мысль перестала давить, когда стала словами.

— Ещё.

— Я не хотел использовать тебя. Но вёл себя так, будто имею право решать, что тебе знать.

— Да.

— И сейчас думаю, что, возможно, уже поздно это исправлять.

Айко смотрела на него. Мысли вокруг постепенно стихали. Не исчезли. Но перестали быть криком.

— Встаньте, — сказала она.

Рэн поднялся.

— Я не буду сейчас решать, что между нами дальше.

— Хорошо.

— Не говорите «хорошо» так спокойно.

— Как сказать?

— Не знаю. Но не так, будто готовы принять любой приговор.

Он помолчал.

— Я не готов.

Честно. Больно. И от этого чуть легче.

Госпожа Кавасаки открыла дверь спортзала.

— У нас осталось мало времени до приезда директора.

Они вышли.

В коридоре больше не было двойников. Аварийный свет перестал мигать. За окнами школьного двора стояла машина Ханы. Мама ждала у ворот, с телефоном в руке и таким выражением лица, что охранник старался держаться подальше.

До обещанных шестнадцати минут они опоздали на девять.

Хана увидела их и сразу подошла.

— Айко?

Дочь хотела сказать, что всё нормально. Но услышала мамину мысль:

«Она бледная. Она ранена. Я не должна была отпускать».

— Я не ранена, — ответила Айко.

Хана остановилась.

— Я этого не спрашивала.

Все замолчали. Айко закрыла глаза.

— Второй замок начал открываться.

Мама посмотрела на Рэна. Его мысль вспыхнула: «Она возненавидит меня».

Хана сказала вслух:

— Что ты от неё скрыл?

Рэн не стал спрашивать, откуда она знает.

— Многое.

— Тогда будешь рассказывать.

— Да.

Айко почувствовала, как голова начинает болеть от голосов.

— Только не здесь.

Мама обняла её. Мысль и слова совпали: «Я рядом».

Айко прижалась к ней и впервые за утро позволила себе просто не держаться. Красная нить между ней и Рэнем оставалась. Но стала тоньше. Не исчезла. Не согревала.

Он стоял в нескольких шагах и не приближался без разрешения. Это было правильно. И всё равно больно.

Когда они сели в машину, Рэн остался снаружи. Айко посмотрела через окно. Он не просил ехать с ними. Не пытался объяснить ещё раз. Просто стоял у школьных ворот, пока машина не тронулась.

И его последняя мысль дошла до неё по едва живой нити: «На этот раз я подожду, пока она сама позовёт».

Айко отвернулась к окну. Потому что пока не знала, сколько времени ей понадобится. И позовёт ли она вообще.

Первые несколько минут в машине Айко слышала всё. Не отдельные слова, не ясные фразы, которые можно было бы записать или пересказать. Чужие мысли приходили короткими вспышками, смешиваясь со страхом, виной и усталостью.

Мама сидела рядом, крепко обнимая её за плечи, и молчала, но внутри снова и снова повторяла одно и то же: «Надо было оставить её дома».

За рулём такси мужчина раздражённо думал о перекрытой улице и о том, что утренний заказ оказался слишком долгим. Госпожа Кавасаки, оставшаяся у школы, вспоминала разбитый телефон и пыталась придумать объяснение директору. Сота боялся, что белая лиса всё ещё каким-то образом связана с ним. Рина прокручивала в памяти собственное признание и жалела не о словах, а о том, что произнесла их перед всеми.

И где-то позади, у школьных ворот, оставался Рэн. Его мысли Айко больше не слышала. Не потому, что они исчезли. Потому что красная нить между ними стала тонкой, почти безжизненной. Она тянулась через расстояние слабым следом, но ничего не передавала. Ни тревоги, ни боли, ни голоса.

Он действительно ждал.

Машина свернула на широкую улицу. За окном проплывали остановки, витрины, люди под зонтами. Обычный город казался слишком шумным даже тогда, когда никто не разговаривал. Айко закрыла глаза, но это не помогло: чужие мысли не зависели от взгляда.

«Опаздываю».

«Надо купить молоко».

«Она не ответила вчера».

«Только бы начальник не заметил».

«Слишком холодно».

Короткие фразы цеплялись за сознание, как мокрые листья за обувь.

Айко прижала ладони к ушам.

— Остановите, — сказала она.

Таксист посмотрел в зеркало.

— Что?

— Машину остановите.

Мама сразу повернулась к ней.

— Айко, что случилось?

— Слишком много людей.

— Мы почти приехали.

— Мам, пожалуйста.

Хана наклонилась вперёд.

— Остановите у обочины.

Таксист недовольно перестроился, но подчинился. Едва машина остановилась, Айко распахнула дверь и вышла на тротуар.

Холодный воздух ударил в лицо.

Людей здесь было не меньше. У пешеходного перехода стояла очередь, мимо прошла женщина с ребёнком, у автомата двое студентов выбирали напитки. Мысли накрыли новой волной.

Айко отступила к стене здания.

— Не могу, — прошептала она.

Мама расплатилась с водителем и вышла следом.

— Что именно ты слышишь?

— Всех.

— Их голоса?

— Нет. То, что они не говорят.

Хана побледнела, но не стала задавать лишних вопросов. Взяла дочь за руку и повела в узкий переулок между домами. Там было пусто. Только несколько велосипедов у стены, закрытая дверь служебного входа и кошка, сидевшая на коробке.