— Хорошо, — повторила она.

Они вышли из переулка.

Город встретил их шумом, светом и запахом свежего хлеба из пекарни. Люди проходили мимо, не оглядываясь. Никто не знал, что парень рядом с Айко больше не наследник древнего клана. Что десять замков перестали быть дверями. Что женщина, чьё имя стёрли из истории, наконец ушла по собственной воле.

У перекрёстка Рэн остановился.

— Что? — спросила Айко.

Он посмотрел на их соединённые руки. Айко только сейчас заметила, что всё ещё держит его. Она могла отпустить. Но не стала.

— Ничего, — сказал Рэн.

Они пошли дальше. Впервые красная нить не вела их ни к храму, ни к Восточным воротам, ни к Нижнему двору. Она просто шла вместе с ними домой.

До дома они ехали молча. Хана сидела рядом с Айко на заднем сиденье такси и время от времени касалась её плеча, будто проверяла, что дочь всё ещё здесь. Рэн устроился впереди. Он держал окровавленные руки на коленях, стараясь не испачкать салон, и смотрел в окно.

Город за стеклом жил обычным вечером. У магазинов загорались вывески, люди торопились к станциям, у светофоров скапливались машины. Никто не знал, что в переулке за торговым кварталом несколько минут назад закрылись врата между мирами.

Айко прислушалась к себе.

Мысли людей больше не врывались без разрешения. Они оставались где-то рядом, но теперь напоминали приглушённые голоса за стеной. Она могла приблизиться, если хотела услышать, или отвернуться.

С именами было так же.

Первый замок больше не толкал чужие имена ей на язык. Они существовали вокруг — тонкими контурами, невидимыми нитями, — но не требовали формы.

Все десять замков действительно перестали быть замками.

И всё же внутри Айко не было облегчения.

Она смотрела на затылок Рэна и думала о разговоре, который ждёт их дома. О том, что он видел её как оружие в плане Совета и молчал. О добровольной связи, которая дала ему свободу от отца. О первом человеке, чью историю клан стёр. О боли Рэна, которую она теперь чувствовала даже тогда, когда он пытался скрыть её.

Сейчас эта боль была ровной и тяжёлой.

Его тело перестраивалось после утраты силы наследника. Золотой огонь, принадлежавший крови клана, почти исчез. Вместо него внутри оставалось что-то другое — более тихое, незнакомое самому Рэну.

— Вам плохо, — сказала Айко.

Рэн повернул голову.

— Терпимо.

— Это не ответ.

— Другого пока нет.

Хана посмотрела на него через зеркало.

— Если потеряешь сознание в машине, мы поедем в больницу.

— Человеческий врач не поможет.

— Тогда постарайся не терять сознание.

— Хорошо.

Он согласился так быстро, что Айко невольно усмехнулась.

— Маму вы слушаете лучше, чем меня.

— У неё убедительный тон.

— Я уже слышала это.

Хана не улыбнулась.

— Я просто не даю вам обоим времени придумать, почему очередная рана неважна.

Мысль матери совпала со словами, и Айко почувствовала благодарность. Мама не пыталась делать вид, будто всё вернулось в норму. Не требовала немедленных объяснений посреди дороги. Просто держала ситуацию в руках настолько, насколько могла.

У подъезда Рэн вышел первым, но сразу покачнулся.

Айко успела подхватить его за локоть. Боль отозвалась в ней тупым толчком.

— Вы говорили, что терпимо.

— Было.

— Пять секунд назад?

— Примерно.

Хана подошла с другой стороны.

— На пятый этаж пешком он не поднимется.

— Поднимусь, — сказал Рэн.

— Лифт не работает.

Он посмотрел на двери подъезда. На табличку о ремонте. Потом на лестницу.

— Поднимусь медленнее.

— Нет, — одновременно сказали Айко и Хана.

Рэн перевёл взгляд с одной на другую.

— Какой у нас другой вариант?

Хана достала телефон.

— Сосед с третьего этажа дома. Он поможет.

— Не надо привлекать человека.

— Он решит, что ты школьник, которому стало плохо.

— Я могу идти.

Айко сжала его локоть сильнее.

— Тогда идите, но опирайтесь на меня.

— Ты тоже истощена.

— Я не падаю.

— Пока, — вставила Хана.

Рэн всё-таки позволил вести себя по лестнице.

Они поднимались медленно. После каждого пролёта останавливались. На третьем этаже дверь одной из квартир приоткрылась, показалось любопытное лицо соседки. Хана объяснила, что другу Айко стало плохо после тренировки. Женщина недоверчиво посмотрела на школьную форму, кровь на платке и бледное лицо Рэна, но вопросов задавать не стала.

Когда они наконец вошли в квартиру, Рэн едва держался на ногах.

— На диван, — приказала Хана.

Он не спорил.

Айко помогла снять с него пальто. На рубашке у бока всё ещё темнело старое пятно от раны, которая снова открылась после обряда. Золотые ленты оставили на запястьях глубокие ожоги, похожие на тонкие кольца.

Хана принесла аптечку, полотенце и таз с водой.

— Рукава подними.

Рэн посмотрел на неё.

— Сам.

— Я не спрашивала, способен ли ты. Я сказала поднять.

Он подчинился.

Айко села рядом и взяла ватный диск с антисептиком.

— Будет больно.

— Уже больно.

— Тогда разницы не заметите.

— Очень обнадёживает.

Она осторожно коснулась ожога.

Рэн вздрогнул. Боль вспыхнула и в её собственном запястье. Не такая сильная, как у него, но достаточная, чтобы Айко стиснула зубы.

Он заметил.

— Ты чувствуешь.

— Да.

— Отпусти связь.

— Как?

— Поставь границу, как с мыслями.

Айко сосредоточилась. Представила прозрачную дверь, которой закрывала чужие голоса. Боль Рэна осталась по другую сторону, но дверь не захлопнулась полностью.

Она всё ещё знала, что ему плохо. Просто больше не переживала каждое прикосновение вместе с ним.

— Получилось, — сказала Айко.

— Хорошо.

— Вы разочарованы?

Он удивлённо посмотрел на неё.

— Почему?

— Потому что теперь не сможете скрывать раны, рассчитывая, что я всё равно почувствую.

— Я не собирался.

Она подняла брови.

Рэн помолчал.

— Хорошо. Собирался.

— Вот именно.

Хана вернулась из кухни с чаем и поставила чашку перед ним.

— Пей.

— Спасибо.

— Потом будешь рассказывать.

Рэн взял чашку обеими руками. Айко заметила, как дрожат его пальцы.

— Сначала ему нужно отдохнуть, — сказала она.

Мама посмотрела на дочь.

— Несколько минут назад ты собиралась требовать всю правду.

— Собираюсь. Но если он потеряет сознание посреди объяснения, придётся ждать дольше.

— Логично.

Рэн сделал глоток.

— Я могу говорить.

— Сначала руки, — сказала Айко.

Она обработала ожоги и наложила повязки. Хана осмотрела рану на боку, но та уже начала закрываться сама. Не золотым светом, как раньше. По краям разливалось слабое красное тепло, похожее на сияние добровольной связи.

— Это моя сила? — спросила Айко.

Рэн посмотрел на рану.

— Наша.

— Что значит наша?

— После обряда невозможно разделить, где заканчивается твоя печать и начинается моя кровь.

Хана замерла.

— Это опасно для неё?

— Не знаю.

— Плохое начало разговора.

— Я не хочу лгать.

Мама села в кресло напротив.

— Тогда рассказывай всё. С самого начала. Без красивых объяснений, почему ты решил молчать.

Рэн поставил чашку. Айко устроилась на другом краю дивана. Между ними оставалось достаточно места, чтобы он не счёл её близость прощением.

Рэн это понял. И не пытался сократить расстояние.

— В храме, где мы встретились, меня удерживала печать отца, — начал он. — Я отказался от союза с Мэйрой и от обряда, который должен был связать наши дома. Совет решил, что отказ вызван временным неповиновением. Они хотели вернуть меня, подчинить и завершить договор.

— Поэтому вас ранили? — спросила Хана.

— Да. Я попытался пройти через границу силой.