Алина закрыла лицо руками. Она поняла, что её план окончательно провалился и денег не будет. Долги остались, а разъярённый Тимур теперь её просто уничтожит. Она развернулась и, громко всхлипывая, выбежала из зала. Двери за ней с грохотом захлопнулись.

Тимур тяжело рухнул на стул и обхватил голову руками. Его идеальная причёска превратилась в гнездо, а дорогой костюм помялся. Он сидел красный, потный и абсолютно раздавленный.

Его адвокат молча собирал бумаги в портфель. Он понял, что дело проиграно, и ему здесь больше не заплатят.

Я смотрела на Тимура. Человек, который двадцать лет внушал мне чувство вины, сейчас сидел передо мной в руинах собственной жизни. Без бизнеса, без моих патентов, без наследника и без семьи.

Я ждала, что почувствую злорадство, но внутри была только пустота и невероятная лёгкость. Я наконец-то была свободна.

Под столом большая, тёплая ладонь Глеба накрыла мою руку. Его пальцы крепко переплелись с моими. Я повернула голову и посмотрела на него.

Глеб не сводил с меня глаз. В его взгляде не было профессионального торжества, лишь только нежность и обещание, что теперь меня никто не посмеет обидеть. Он был моей каменной стеной и моим якорем.

— Суд постановил, — голос судьи разбил тишину. — Удовлетворить ходатайство стороны истца об отзыве лицензии на использование технологических карт. Наложить арест на банковские счета ответчика до выяснения долей. Заседание закрыто.

Мы с Глебом встали. Я спокойно взяла свою сумку.

Тимур поднял голову и в его глазах стояли слёзы бессилия.

— Вася… — хрипло позвал он. В этом звуке была мольба. Жалобный скул побитой собаки. — Вася, пожалуйста. Мы же не чужие люди. Оставь мне хоть один ресторан.

Я остановилась и посмотрела на него сверху вниз. Вспомнила синий бисквит и свои слёзы. Вспомнила, как он угрожал забрать у меня детей.

— Учись варить сосиски, Тимур, — ровным, безразличным тоном ответила я. — И смени пароль на почте.

Я отвернулась и пошла к выходу. Мои каблуки чётко отбивали ритм по старому паркету. Я даже не оглянулась на человека, которому отдала половину жизни.

Глеб шёл рядом. Он открыл передо мной тяжёлую дверь и пропустил вперёд. Мы вышли в коридор. В большие окна светило бледное зимнее солнце, разгоняя вчерашние тучи. Воздух казался свежим и чистым.

Глеб остановился, взял меня за плечи и развернул к себе.

— Ну что, Громова? — он тепло улыбнулся. — Империя разрушена. Злодей повержен. Что дальше?

Я посмотрела на его уставшее, но такое родное лицо. На морщинки в уголках глаз и на ослабленный галстук.

— Дальше? — я с улыбкой поправила воротник его рубашки. — Дальше я поеду на свою кухню, сниму с неё печать и испеку лучший торт в своей жизни. А потом мы поедем к тебе в офис.

— Зачем? — Глеб приподнял бровь, притягивая меня за талию ближе к себе.

— Будем пить твой мерзкий эспрессо, — я положила руки ему на грудь. — Потому что десерт подают холодным, Садальский. А вот кофе должен быть горячим.

Глеб тихо рассмеялся и поцеловал меня. И в этот момент я поняла, что мой настоящий счёт за предательство уже оплачен. И сдача мне не нужна.

Неделю спустя я стояла посреди просторного помещения на первом этаже старого кирпичного здания. Голые стены, свисающие с потолка провода и стойкий запах сырой штукатурки. Ещё недавно здесь был какой-то унылый офис, а теперь это место принадлежало мне. Мой будущий ресторан. Моя территория.

Шпатель в моей руке со скрипом содрал очередной кусок жутких зелёных обоев. Пыль полетела в лицо. Я чихнула, вытерла лоб тыльной стороной ладони и радостно выдохнула. Никогда ещё физический труд не приносил мне столько удовольствия.

— Мам, если мои подписчики узнают, что будущая пиарщица года сейчас глотает строительную пыль, моя карьера рухнет, не начавшись, — раздался голос Сони из угла.

Моя дочь стояла в старых джинсах и безразмерной футболке, пытаясь отковырять кусок плинтуса. На её лице красовалась серая полоса от грязи, но глаза блестели от азарта.

— Сфоткай это и выложи с подписью «От руин до Мишлена», — не отрываясь от работы, посоветовал Егор. Он методично сдирал обои длинными полосами, превращая это в какой-то математический процесс. — Знаешь, мам, я тут посчитал. Если мы сами подготовим стены, то сэкономим на черновых работах около ста тысяч рублей. Эти деньги можно пустить на нормальную вытяжку для кухни.

Я посмотрела на своих девятнадцатилетних детей и почувствовала, как внутри разливается невероятное тепло. Неделю назад я сидела в зале суда, ожидая, что моя жизнь пойдёт ко дну. А сегодня мои дети в свой выходной приехали сдирать старые обои, чтобы помочь мне строить империю.

— Вытяжка — это святое, — кивнула я, бросая кусок обоев в чёрный мусорный мешок. — Спасибо вам. Правда. Без вас я бы тут с ума сошла.

— Мы в доле, мам. Мы же меркантильные, — усмехнулся Егор.

Тяжёлая входная дверь со скрипом открылась. Мы втроём обернулись.

На пороге стоял Глеб. В своём идеальном тёмно-сером пальто, белоснежной рубашке без галстука и до блеска начищенных туфлях он смотрел на наш строительный хаос так, словно попал на другую планету. В одной руке он держал картонную подставку с четырьмя стаканами кофе, а в другой — объёмный бумажный пакет из пекарни.

— Я так понимаю, дресс-код я не угадал, — хмыкнул он, осторожно переступая через кусок старого линолеума.

— Глеб Викторович! — Соня радостно замахала ему грязным шпателем. — Вы наш спаситель. Скажите, что там еда. Мы тут уже час питаемся только строительной пылью.

— Там еда, — подтвердил Садальский, ставя стаканы и пакет на перевёрнутую картонную коробку, которая служила нам столом. — Сырные круассаны для молодёжи. И два двойных эспрессо для руководящего состава.

Егор и Соня тут же бросили инструменты и побежали к коробке. Они уважали Глеба. После суда, когда он буквально размазал их отца-предателя по стенке, защитив меня, дети приняли его безоговорочно.

Глеб подошёл ко мне и я невольно смутилась. На мне был старый спортивный костюм, волосы собраны в небрежный пучок, а руки по локоть в белой пыли.

— Не подходи, Садальский. Я испорчу твой итальянский костюм, — предупредила я, выставляя вперёд руку со шпателем.

— Переживу, — спокойно ответил он.

Глеб мягко перехватил моё запястье, забрал шпатель и положил его на подоконник. Затем он шагнул вплотную. Его большие ладони уверенно легли на мою талию, совершенно не заботясь о том, что на ткани его пальто останутся белые следы.

Он наклонился и поцеловал меня. Губы у него были горячими и пахли крепким кофе. Я закрыла глаза, отвечая на поцелуй, и почувствовала, как моё тело мгновенно расслабляется в его руках. Вся моя усталость исчезла. Рядом с этим сильным, опасным для других мужчиной я могла позволить себе быть просто женщиной.

— Ты вся в штукатурке, Громова, — прошептал он мне прямо в губы, чуть отстраняясь. Большим пальцем он осторожно стёр серую пыль с моего носа.

— Это боевой раскрас, — я улыбнулась, глядя в его тёмные глаза. — Как прошёл день? Кого-нибудь сегодня посадил?

— Оставил без штанов двух бизнесменов при разводе. Обычная рутина, — он усмехнулся и прижал меня к себе крепче. — А вот смотреть, как ты командуешь стройкой — это отдельный вид удовольствия.

Сзади раздалось тактичное покашливание Егора.

— Мам, Глеб Викторович, мы с Соней пойдём проверим, в каком состоянии трубы в подсобке. Думаю, это займёт у нас минут двадцать, минимум.

— Очень внимательно проверяйте, — серьёзно кивнул Глеб, не отрывая от меня взгляда. — Трубы — это очень важно.

Дети, хихикая, скрылись в соседнем помещении.

Глеб взял с коробки два стакана с кофе и протянул один мне.

— Горячий, как ты любишь, — сказал он.

Я сделала глоток. Горечь обожгла язык, но сейчас это был самый вкусный кофе в моей жизни. Мы подошли к большому панорамному окну, которое выходило на оживлённую улицу.