Перед ним стояли три чашки с недопитым эспрессо. Я перевела взгляд с чашек на Глеба.

— Вы решили взять язву измором? — спросила я и поставила пакеты на край стола.

Он поднял глаза медленно, как человек, которого оторвали от важного занятия.

— Добрый вечер, Громова, — голос у него был хриплый. — Я тоже рад вас видеть. Особенно с пакетами.

— По вашему лицу радости не видно.

— У меня лицо рабочее, и оно не обязано радоваться. Оно обязано пугать оппонентов, судейских помощников и иногда налоговую.

— Тогда пусть ваше рабочее лицо сейчас поужинает.

Я начала выгружать контейнеры. Суп из индейки, рыба, овощи, хлеб с кориандром и анисом. Всё простое и без ресторанных фокусов.

Глеб смотрел на контейнеры так, будто я принесла ему не ужин, а явку с повинной от Тимура, заверенную нотариусом.

— Вы опять меня опекаете, — сказал он, но суп придвинул поближе.

— Я выполняю договор.

— В договоре не было супа.

— В договоре не было подвала, двух охранников и вашей гениальной идеи устроить нам романтическую гибель в кладовке с мукой, — напомнила я и сунула ему ложку.

Он замер, а потом слегка улыбнулся.

— Ешьте, Садальский. Пока я добрая.

Он хотел ответить что-то едкое. Я прям почувствовала это, но Глеб просто взял ложку и начал есть, молча.

Это было почти тревожно. Обычно он ел так, будто делает одолжение всей мировой кулинарии разом, а сейчас ел медленно, не отрываясь от тарелки. После третьей ложки плечи у него чуть опустились. После пятой лицо перестало быть каменным. После седьмой я решила, что он позволил себе расслабиться.

Я забрала одну из чашек с холодным кофе.

— Эй, — Глеб поднял голову. — Это моё.

— Это не ваше, это орудие самоубийства.

Я вылила кофе в раковину в углу кабинета, налила ему стакан воды и поставила рядом с супом.

Глеб посмотрел на воду, потом поднял взгляд на меня.

— Вы всегда такая властная? — спросил он.

Я ничего не ответила и села, напротив. В кабинете было тепло, лампа мягко освещала стол, папки и его руки. В душе разлилось приятное тепло. Впервые за много дней никто не ломился в дверь, не грозил опечатать печи, не покупал ботов и не врал про командировку в Казань.

Странное чувство, почти умиротворение.

— Ешьте рыбу, пока не остыла, — сказала я уже тише.

Он кивнул, без спора, для Садальского это был почти жест доверия.

Некоторое время мы молчали, это было необычно. Грозный адвокат, который в суде мог снять с человека кожу одним ходатайством, сейчас сидел с вилкой в руке и выглядел просто уставшим мужиком.

Не акулой, и не хищником, а человеком, которому давно пора домой, но домом для него почему-то стал офис с кофемашиной.

— Не смотрите на меня так, Громова, — сказал он, не поднимая головы.

— Как?

— Будто нашли во мне признаки жизни и теперь хотите поставить диагноз.

— Поздно. Диагноз уже есть.

Он поднял глаза и прищурился.

— И какой?

— Запущенная форма трудоголизма, осложнённая хамством и отсутствием нормальной еды.

— Придётся лечится?

— Будет сложно, но я люблю безнадёжные случаи. Я двадцать лет была замужем за Тимуром.

Глеб тихо усмехнулся, но почти сразу отложил вилку и провёл ладонью по лицу.

— В суде вы держались хорошо.

— Хорошо? Я чуть не сказала судье, что мой муж отличает заварной крем от майонеза только по закупочной цене.

— Вот поэтому я и говорю, хорошо. Вы промолчали, для вас это подвиг. Поверьте, я видел сотни заседаний, где жена ведётся себя не «хорошо».

Я улыбнулась, без злости, просто потому что мне стало чуть легче.

— Знаете, — сказала я, глядя в окно, — первый десерт для ресторана Тимура я придумала в нашей съёмной однушке. Духовка там грела только с одной стороны. Бисквит получался как семейная жизнь, снаружи вроде нормально, внутри перекос.

Глеб молчал, но уже не ел. Он просто слушал.

— Я неделю выводила рецепт, ночами не спала. Тимур бегал по поставщикам, искал помещение, орал, что мы скоро станем большими людьми. А я стояла у плиты в старых джинсах и думала, что вот ещё чуть-чуть, и всё получится. Мы же команда.

Слово «команда» неприятно прозвучало в голове. Я вдохнула и попыталась сказать проще, без лишних эмоций, но не вышло.

— Он говорил: «Вась, потом всё оформим. Сейчас некогда, ты же моя жена, чего ты боишься?» А я не боялась, я просто верила. Дура, конечно.

— Не дура, — тихо сказал Глеб.

Я посмотрела на него.

Он сидел, сцепив пальцы, и смотрел на мои блокноты, которые лежали на краю стола.

— Вы доверяли мужу, — продолжил он. — Это не глупость. Глупость — считать, что доверие можно брать бесплатно и бесконечно.

У меня защипало глаза, и я быстро отвернулась к окну.

— Вы сейчас почти сказали что-то на человеческом языке.

— Не привыкайте, — ответил он и снова взял ложку. — Это побочный эффект от вашего супа.

— Значит, суп опасный.

— Очень. Ещё пара тарелок, и я начну верить в людей.

— Не надо так рисковать. Нам нужен циничный адвокат, а не добрый дедушка с пледом.

Он доел суп, отодвинул контейнер и встал. Подошёл к окну, некоторое время смотрел на город.

— Я уже судился с Тимуром, — сказал он вдруг.

Я замолчала.

— Несколько лет назад. Было помещение в центре. Мой клиент вложил туда деньги, ремонт, согласования с архитектурой города. Громов пришёл уже на готовое. Сначала улыбался, потом купил свидетеля, потом судья внезапно перестал видеть документы.

— Похоже на Тимура, — сказала я. — Он всегда считал, что чужое, это просто плохо охраняемое его.

Глеб повернулся ко мне.

— Мы проиграли не потому, что позиция была слабая, а потому, что ваш муж был уверен, что всё продаётся. Люди, подписи, память, совесть. Особенно совесть.

Он говорил спокойно, но злость в его словах было не утаить.

— Я не ненавижу проигрыши, Василиса, хоть проигрыши и учат. И я ненавижу людей, которые считают мир кассой самообслуживания.

— Тимур именно такой, — сказала я. — Только ещё скидочную карту требует.

Глеб усмехнулся.

— Вот за это я вас и терплю.

— За чувство юмора?

— За точность.

Он вернулся к столу, снял галстук и бросил его на спинку кресла. Я приподняла бровь.

— Без галстука вы выглядите почти человеком.

— Это временно, после полуночи снова превращаюсь в адвоката.

— А чеснок помогает?

— Нет. Только ваши ужины сдерживают метаморфозы, к сожалению.

Почему-то от этих слов мне стало тепло, для женщины, которая собиралась разводиться, воевать за бизнес и вообще не планировала замечать, как адвокат выглядит без галстука.

Я поспешно открыла папку.

— Давайте работать, пока я не начала верить в вашу вторую сторону, там, где вы просто человек.

— Её нет, — сказал он и сел напротив. — Так что работаем спокойно.

Мы разложили на столе всё, что у нас было. Мои блокноты, фотографии старой кухни, распечатки меню из первых ресторанов Тимура, договоры с поставщиками, переписки и скриншоты из блога.

Глеб сразу изменился. Усталость никуда не ушла, но он быстро собрался и стал более сосредрточенным. Он быстро двигал листы, ставил пометки, сверял даты. Я сначала пыталась молчать, но продержалась минут семь.

— Этот тарт появился раньше, — сказала я и ткнула пальцем в меню. — Не в четырнадцатом, а в тринадцатом. Мы делали пробную подачу на закрытом ужине.

Глеб взял ручку.

— Доказательства?

— Фото в блоге, я тогда выложила срез под псевдонимом. Там ещё комментарий был: «Похоже на закат, который можно съесть».

— Поэтично, — сказал он сухо. — И бесполезно без даты.

— Дата есть, Соня найдёт.

Я написала дочери. Ответ пришёл через минуту, там был скрин, ссылка, архивная копия и сообщение: «Мама, я же говорила, интернет помнит всё, даже папины усы в 2008-м».

Глеб прочитал и впервые за вечер почти улыбнулся.

— Ваша дочь опасна.

— У неё переходный возраст просто вырос в стратегию.