Мать думает, что я работаю в частной охране. Технически — не совсем ложь. Мы разговариваем редко. По праздникам. Она спрашивает: «как ты». Я отвечаю «хорошо». Она не верит. Я знаю, что не верит. Но мы оба делаем вид, что верит.

Это и называется — привыкла.

Я стою под водой и думаю, что мы оба сейчас не те люди, которых придумали другие. И не те, которыми притворяемся здесь.

«Кто тогда?».

«Неважно».

Я выключаю воду. Иду одеваться.

Работа начинается.

Глава 13

Жюльетт. Стамбул. Утро.

Дверь закрывается.

Я сижу у окна и смотрю на Босфор. Паром. Еще один паром. Туда-обратно, туда-обратно. Интересно — паромы когда-нибудь устают от того, что все время между двумя берегами? Или им нравится? Или они просто не думают об этом — плывут себе и плывут.

Везет паромам.

Мама хотела, чтобы я была балериной. Я сказала Джеймсу правду. Она вообще много чего хотела — для меня, для нас, для нашего маленького угла на окраине Марселя где дома такого цвета как будто их покрасили тоской.

Балерина. Это смешно если знать контекст.

А контекст такой: район, где мы жили, официально не назывался никак. А неофициально все звали его просто — «Дно». Не со зла. Просто констатация. Из нашего окна было видно граффити на стене напротив — большими красными буквами кто-то написал «sortez d’ici» — уходите отсюда. Кто-то другой дописал снизу: «куда?»

«Хороший вопрос».

Мама работала на двух работах. Готовила, убирала, улыбалась людям, которые ее не замечали. Возвращалась поздно. Говорила: Жюли, учись, Жюли, танцуй, Жюли, выберись отсюда. Я старалась.

Только выбираться приходилось другими маршрутами.

Сначала — просто убегала. От Карима и его компании, которые контролировали наш квартал и считали, что все девочки до восемнадцати их «телки». От стаи с соседней улицы, которая приходила по четвергам за данью. От всего что двигалось слишком быстро и слишком уверенно в темноте.

Бегала хорошо. Быстро. Это меня и спасало первые два года. Потом перестала убегать. Бояться, конечно, не перестала. Просто поняла, что бояться и убегать это разные вещи. Можно бояться и все равно стоять. Карим удивился. Его компания удивилась. Я тоже немного удивилась — что получилось.

Но получилось.

Дальше — уже проще. Или сложнее, смотря как считать. Меня заметили. Те самые у кого структура, деньги, возможности. Человек с хорошими часами — тогда я еще не умела различать марки часов, просто понимала, что хорошие — сказал: у тебя есть голова и ты не боишься. Это редкость в твоем возрасте.

Мне было семнадцать. Я согласилась не думая. Не потому что не понимала. Понимала прекрасно. Просто выбор был — вот эта дверь или то же «Дно» еще двадцать лет.

Я выбрала дверь.

Мама думала, что я получила стипендию и уехала учиться в Париж. Технически — я действительно уехала учиться. Просто предмет был другой.

Работа нравилась. Это нехорошо звучит — нравилась — но это правда. Я умею быть кем угодно, я умею входить в доверие, я умею замечать то что другие не видят. Это таланты. Странные, специфические, не те о которых мечтают мамы из Марселя — но таланты.

Поднялась быстро. Моро доволен. Задания сложнее, города интереснее, деньги хорошие.

Все хорошо.

Я смотрю на пустой стул напротив.

Там сидел Джеймс. Пил кофе, смотрел на Босфор, отвечал односложно — а потом вдруг сказал «все что за периметров не всегда лишнее». И я поняла, что он имеет в виду. Не спросила — поняла. Это бывает редко. Когда понимаешь без слов.

У него тоже есть женщина где-то в Лондоне которая привыкла что сын не тот которого она придумала.

«Понимаешь без слов».

Но я знаю его всего четыре дня.

«А как будто всю жизнь».

Я встаю. Иду к окну — стою, смотрю на паромы.

«Одинока».

Вот это слово. Я его не произношу вслух — незачем, некому — но оно есть. Сидело себе тихо где-то в углу, я его не трогала, оно меня не трогало. А сегодня утром за кофе и круассанами с видом на Босфор оно вдруг вылезло и уселось на пустой стул.

Привет, говорит. Давно не виделись.

«Да пошло оно!».

Я одинока потому что работа такая. Нельзя быть близкой ни с кем.

«Просто нельзя и все».

Это условия. Я их приняла в семнадцать лет у человека с хорошими часами. Контракт бессрочный.

Я оборачиваюсь на номер. Постель смятая с его стороны. Вмятина на подушке.

Что останется от этого утра через три года? Ничего. Стамбул, отель, смятая постель. Он уедет в Лондон, я в Париж. Моро даст следующее задание. Это нормально. Это правильно. Это условия контракта.

— Merde*, — говорю я вслух.

Босфор не отвечает. Паромы плывут туда-обратно.

Я иду в душ. Уже ходила. Но сейчас хочется еще раз. Смыть. По крайней мере попытаться смыть все лишние мысли. Увы, мысли продолжают гулять в голове. О Джеймсе — о том как он сказал «не всегда лишнее» и смотрел в сторону. О вмятине на подушке. О том что мама действительно хотела бы балерину.

«Балерина. Смешно».

Зато я умею танцевать. Вчера он танцевал — неловко сначала, потом вдруг — нет, совсем нет. Вел и думал, что это я веду. Это про него вообще — делает одно, думает что-то другое.

Я выключаю воду. Вытираюсь. Смотрю в зеркало.

— Ты профессионал, крошка, — говорю своему отражению. — У тебя задание. У тебя Моро. У тебя Саид и следующее звено и вся эта история которую нужно закончить.

Отражение смотрит. Соглашается. Правда не очень убежденно. Одеваюсь. Беру телефон — отправить отчет Моро. Смотрю на экран.

«Черт».

Входящий — вчерашний, Саид. Я его сбросила. Он не перезванивал. С этим тоже нужно разобраться.

«Позже».

Открываю зашифрованный блокнот. Три фото со вчера: фасад старого депо, номер конвойной «Тойоты», визитка, которую Саид обронил в машине. Потом забрал, но у меня было десять секунд — достаточно, чтобы сделать кадр, свернуть, убрать. Кодирую. Упаковываю в облако с тройной оберткой. Отправляю на резервный канал Моро. Стираю локальную копию. Перезагружаю. Теперь — звонок. Набираю Моро. Рассказываю то, что есть на сегодня. Только то, что можно озвучить. Остальное — в файлах.

— Хорошо. Продолжай.

— Продолжаю.

Он вешает трубку.

Я стою с телефоном в руке и смотрю на Босфор.

Туда-обратно. Туда-обратно.

Паромам все-таки лучше — они не думают куда плывут. Просто плывут.

— Merde* — дерьмо

Глава 14

Джеймс. Стамбул.

День — машина, встречи, лица, рукопожатия. Я работаю. Это несложно — работа это структура, структура это понятно. Саид встречается с людьми, я рядом, я слушаю, я запоминаю. Все как всегда. Стараюсь не отвлекаться.

«Губы, глаза, тело, стоны».

«Не сейчас!».

«Принято».

В середине дня — пауза. Саид пьет чай у окна, смотрит на город. Я стою у стены. Стамбул снаружи — очень шумный, искристо живой. Туристы, жители, машины, голоса, гудки, минареты… Слишком много всего сразу.

— Джеймс, — говорит Саид не оборачиваясь.

— Да.

— Вы вчера вечером видели Жюльетт?

Пауза. Маленькая, крошечная, но пауза.

«Да? Нет?»

— Нет.

Саид наконец оборачивается, бросает на меня взгляд, потом кивает.

«Поверил?».

Отворачивается обратно к окну.

— Она не взяла трубку, — говорит он. — Это на нее не похоже.

— Может спала, — говорю я.

— Может, — соглашается он.

«Поверил. Тема закрыта».

Вечером поднимаемся к нему в пентхаус. Захожу. Осматриваюсь. Саид идет к окну — набирает номер, ждет. Говорит по-арабски с кем-то по делу, коротко. Вешает трубку. Набирает снова. На этот раз — английский.

— Жюльетт, — голос меняется, становится теплее.

Я смотрю в стену напротив.

«Моя любимая крошка».

«Не сейчас».

— Как день? — говорит Саид. Пауза — слушает. Смеется негромко. — Хорошо. Значит город понравился. — Еще пауза. — Поужинаем вместе? Ресторан с потрясающим видом на пролив — ты оценишь. — Слушает. — Восемь. Я пришлю адрес.