Но если он такой же как я. И если Саид понял — я должна что-то сделать. Из профессиональной солидарности!

«Ну конечно. Профессиональная солидарность! И сердце у тебя скачет ровно из-за нее».

Я фыркаю. Кондиционер фыркает в ответ. А потом начинает гудеть. Как-то по-особенному.

«Или он всегда так гудел, а я просто не замечала?».

А что, если он сейчас сломается? Гудит. Трещит. Дубайская жара на максимум, а он еле тянет холодный воздух. Я же тут умру как рыбка в пустыне. А если…

«У тебя тоже гудит?».

Au diable la logique*.

Да, идиотский предлог — дырявый. Но должен сработает. Он откроет дверь, а дальше… дальше посмотрим.

Беру ключ, медленно поднимаюсь на шестой и зависаю у двери. Может не надо? И вообще — два часа ночи…

Но рука как будто сама собой тянется и… стучит. Пять секунд — щелчок замка. Дверь открывается.

Он стоит в проеме — в футболке и домашних брюках. Волосы растрепаны и вид заспанный, но глаза — мгновенно собранные. Как будто он и не спал.

— Жюльетт?

— Прости, — быстро, почти шепотом. — У меня кондиционер трещит и кажется скоро совсем сдохнет. А у тебя все нормально?

Он смотрит на меня. Потом на дверь за спиной. Потом снова на меня.

— Да.

— Понятно, — я отступаю на шаг. — Тогда я… я пойду?

— Подожди, — быстро, почти сбивчиво, что на него совсем не похоже. — Я спал, может и не заметил… давай я проверю…

— Нуууу, — тяну я.

— Зайдешь? — отступает от двери.

Смотрю на него секунду, потом киваю и захожу. Иду к стене и трогаю панель: холодная, работает вроде нормально. Поворачиваюсь к нему — он так и стоит у двери, руки спокойно опущены, глаза… а вот в глазах пляшет адское пламя.

— Не трещит, — бормочу я, опуская взгляд.

«Голос дрожит. Черт».

— Да.

Я пялюсь в пол и думаю, что нужно сказать: «Саид расспрашивал про тебя. Будь осторожен». Но вместо этого:

— Я просто… хотела убедиться, что у тебя все в порядке…

Он делает шаг. Потом еще.

— У меня все в порядке, — тихо. — А у тебя?

— У меня… — начинаю.

И замолкаю. Потому что «у меня» в голове никакой не кондиционер, будь он неладен. У меня в голове Стамбул. Две ночи счастья и одна ночь кошмара, после которой он ушел, не сказав ни слова. А еще несколько дней его молчания после. И не просто молчания — он отвернулся, он меня в упор не видел.

«Но разве в этом есть его вина? Он ничего не знает… и он, наверное, подумал, что наши отношения для меня… ничего не значат. Или… что я… в принципе такая — одна ночь с ним, вторая еще с кем-то».

Я поднимаю на него глаза, а он делает еще два шага и останавливается рядом. На расстоянии вытянутой руки. Оглядывает меня. Быстро, буквально за секунду, с ног до головы.

— Жюльетт.

— Да.

— Ты дрожишь.

— Нет.

— Дрожишь.

Я пытаюсь сглотнуть ком, образовавшийся в горле, но вместо этого из меня вырывается всхлип. Обиженный, несчастный, женский всхлип, который без всяких слов и совершенно однозначно говорит о том, что профессиональный контроль, самодисциплина, разум и логика летят в тар-тартары.

На его лице появляется боль, как будто мой эмоции отражаются в нем как в зеркале. Он делает молниеносное движение, в секунду приближается вплотную, протягивает руки и берет мое лицо в ладони.

Большие, теплые руки. Пальцы на скулах. Большой палец на губе.

— Тише, — шепчет. Не знаю, кому. Мне или себе.

Я всхлипываю еще раз. И он меня целует. Аккуратно, нежно, очень-очень нежно. И мне вдруг кажется, что этим прикосновением он дает мне понять: тело сейчас единственный безопасный канал связи. Если нельзя сказать словами, то можно просто прикоснуться, чтобы другой человек узнал, понял «он не один, он важен, он нужен».

И я отвечаю. Перестаю думать, считать риски, анализировать. Просто притягиваю его к себе крепко-крепко. Ведь может быть есть шанс удержать то, что рушится, если просто не отпускать?

И он обнимает меня в ответ, нежно, ласково, но тоже очень-очень крепко.

Кондиционер тихо шуршит. На улице кто-то кричит. Но это неважно.

Ничего сейчас не важно. Кроме его рук. И его губ.

Au diable la logique* — к черту логику

Глава 22

Джеймс. Дубай. Тот же вечер.

Смена закончена. Все без происшествий. Возвращаюсь домой. Сажусь на край кровати. Руки на коленях. Смотрю в пол. Всплывает Стамбул. Половина двенадцатого. Ее шаги по ковру. Запах его парфюма на волосах. Ее глаза — тяжелые, пустые, как после долгого допроса.

«Поздно уже».

Ее слова. Мой уход. Моя ошибка. Я думаю об этом уже час. Раскладываю по фактам. Методично. Как всегда.

Факт первый: рефлексы.

Факт второй: взгляд — как осмотр периметра.

Факт третий: если она агент — тогда Стамбул был работой. Близость с Саидом — вынужденная мера, инструмент, открывающий доступ к доверию. Цена, которую иногда платят агенты.

Я знаю эту цену. Платили другие. Платил и я. В других городах, с другими целями. Это часть профессии. Не самая чистая, но часть. Когда цель требует, тело становится расходным материалом. Когда легенда требует, ты делаешь то, что нужно, и не оглядываешься.

И мне становится… тяжело. Не злость. Не ревность. Стыд.

За то, что отвернулся. За то, что оставил ее одну с этим грузом. За то, что внешне молчал, а внутренне требовал объяснений, которые она не могла дать. И которые… которые могут убить нас обоих.

«Джеймс. Ты профессионал. Ты знаешь правила».

Знаю. Но от этого не легче, потому что иногда соблюдать правила становится совершенно невозможно…

Я встаю, выхожу на балкон, смотрю вниз — ее окна святятся, значит она дома. Одна. Точно одна. Но с тем, что между нами не сказано. С тем, что я сломал сначала своим уходом., а потом своим молчанием «после».

«Надо было остаться. Надо было не уходить. Надо было просто быть рядом».

«Но я понятия не имел…».

Захожу, ложусь на кровать. Лежу и пялюсь в потолок, как будто там появится ответ на мой вопрос: «что теперь делать». Закрываю глаза. И проваливаюсь в сон. Просыпаюсь от стука.

«Стучат в дверь?».

«Или показалось?».

Встаю, распахиваю. Она стоит в проеме. В домашней одежде. Волосы собраны наспех. Взгляд — напряженный, ищущий опоры. Я смотрю на нее. Вижу, как дрожат пальцы. Вижу, как она сглатывает. Вижу, что ее предлог — сломанный кондиционер — это просто предлог и больше ничего.

«Она пришла сама».

«Не стой как идиот!».

— Зайдешь? — я пытаюсь говорить ровно, но внутри — внутри пожар.

Она заходит, идет к кондею, трогает панель, поворачивается, смотрит на меня.

— Не трещит, — шепчет. Голос срывается.

Молчим. Я хочу сказать: «Я понял. Я знаю, кто ты. Я знаю, почему ты была у него. Прости». Но не могу. О таком не говорят, потому что, если мы начинаем говорить — это почти прямой путь на тот свет. Операционная изоляция — не прихоть. Это выживание.

И тут она говорит: — Я просто… хотела убедиться, что у тебя все в порядке…

У меня перехватывает горло. Потому что она говорит не о кондиционере, она говорит обо мне, она пришла не просто так. Она… она что-то знает? Мой промах… Разговор с Саидом.

«Милая моя, нежная моя, прекрасная моя».

«Она пришла меня предупредить!».

Я больше ни о чем не спрашиваю, я ничего не требую, я не пытаюсь сломать правила.

Просто беру ее лицо в ладони.

— Тише, — шепчу. Себе. Ей.

И целую. Она отвечает сразу. Жадно. Руки в моих волосах, тянет ближе, пальцы впиваются в плечи. Я чувствую, как уходит напряжение. Как она перестает бояться. Как перестает играть роль. Как разрешает себе быть просто женщиной. На пять минут. На час. На ночь.

Снимаю с нее одежду. Не тороплюсь. Но и не медлю. Каждое движение — четкое, уверенное. Она знает, что я уже знаю ее тело. Да, пока еще только совсем чуть-чуть, но все же знаю. И она позволяет.

Моя футболка летит на пол. Ее пальцы на моей груди. Горячие. Дрожат, но не от холода.