«Джеймс, ты бредишь!».

«Профессиональная деформация… расслабься уже, это просто Жюльетт».

Беру бокал, делаю глоток.

Она говорит руками, когда увлекается. Небольшие точные жесты, как будто лепит что-то в воздухе. А потом смахивает случайно на пол салфетку и быстро наклоняется — волосы скользят вбок, открывая шея.

«Белоснежная. И голубая венка бьется».

Поворачиваюсь к окну. Смотрю на Босфор. Поднимает салфетку. Кладет на стойку. Теперь наши руки рядом. Расстояние — ладонь.

«Тонкие длинные пальчики. На большом — серебряное колечко. Прозрачный маникюр. Ноготочки аккуратные. Если поцарапает — следы на спине быстро заживут…».

— Может потанцуем? — выдергивает меня из очередных странных фантазий.

Я поворачиваюсь к роялю, где сидит пианист. Рядом с ним несколько пар — медленно двигаются в такт.

— Нет.

— Почему?

— Не танцую.

— Совсем не танцуешь? Или не хочешь? — корчит обиженную мордочку.

— Нет разницы.

— Есть, — улыбается. — Совсем не умеешь — это факт. Не хочешь — это решение, которое можно изменить.

Я молчу.

— Я покажу, — говорит она. — Это несложно.

— Нет.

Она смотрит на меня еще секунду. Потом — хитрый прищур глаз.

— А. Ты боишься, — утверждает

— Нет.

— Тогда пошли, — встает.

Я смотрю на нее.

— Это нечестный аргумент.

— Абсолютно, — протягивает руку. — Но работает.

Сижу еще секунду.

«Это плохая идея. Конкретно и аргументированно — плохая».

Встаю.

Она умеет двигаться — это я знал. Но одно дело сцена, другое — вот так, рядом, тело к телу, одна рука в моей, другая у меня на плече.

— Просто следуй, — говорит она тихо. — Не думай.

«Не думать».

Хорошая рекомендация. Я слушаю музыку. Нахожу ритм — это я умею, ритм это структура, структуру я понимаю. Двигаюсь. Она двигается со мной — или я с ней, непонятно кто ведет на самом деле.

— Видишь, — говорит она. — Не страшно.

— Я не говорил, что страшно.

— Нет. Но у тебя было вот такое лицо, — пучит глаза и сжимает губы.

— Нет.

— Да, darling. Как будто ты собираешься прыгнуть в холодную воду.

Я смотрю на нее.

— Откуда ты знаешь, как я выгляжу, когда прыгаю в холодную воду.

— Догадалась, — говорит она. И смеется — низким, грудным смехом.

Я чувствую першение в горле.

«Неожиданно».

«Нет. Очень ожиданно».

Мы продолжаем двигаться. Она дышит в такт со мной. Тело к телу. Рука к руке. Щека к щеке.

«Саид, приватный ужин — вчера. Бар, танец, я — сегодня».

«Почему?».

«Забудь. Двигайся».

Просто — музыка. Просто — она рядом. Просто — Стамбул за окном и пианист, который знает свое дело.

— Ты хорошо танцуешь, — говорит она.

— Ты сказала, что покажешь. Я копировал.

— Нет, — улыбается. — Ты не копировал. Когда двое танцуют — один ведет другого.

Я смотрю на нее.

— Кто ведет?

— Ты, — говорит она просто.

— Но я просто следую за тобой.

— Ты следуешь за мной пока я следую за тобой, — улыбка. Легкая, мимолетная. — Так бывает.

Музыка меняется — что-то более медленное, почти тихое. Несколько пар расходятся по диванам. Мы не расходимся. Она прижимается ко мне вплотную. Или я к ней? Моя ладонь лежит у нее на спине. Там где вырез. Там где прохладная, шелковая кожа.

«Нежная и гладкая».

Она поднимает взгляд. Смотрит на меня — снизу вверх. Та секунда, которую я видел в наш первый раз. Настоящее выражение. До того как включилось нужное. Сейчас эта секунда длится, и длится, и длится.

«Глаза. Ну какие же у нее глаза».

«Отведи взгляд!».

Не отвожу. Она тоже. Музыка заканчивается. Но мы так и стоим обнявшись.

В ее сумочке вибрирует телефон. Она отстраняется. Достает. Смотрит на экран. Я вижу краем глаза — Саид. Она поднимает взгляд. Смотрит на меня. Я смотрю на нее. Ничего не говорю. Она ничего не говорит. Телефон вибрирует еще раз. Она нажимает отбой, потом выключает совсем и убирает в сумочку.

Берет мою руку — просто берет, пальцы вокруг моих, тепло, уверенно.

— Пойдем, — говорит она тихо.

Мы идем к лифтам — она впереди, моя рука в ее руке. Лобби почти пустой, мрамор, тихо. Ее каблуки на мраморе — мягко, ритмично. Кнопка лифта. Двери открываются. Заходим. Двери закрываются. Она отпускает мою руку — но не отходит. Стоит рядом, смотрит на мое отражение в зеркальной двери.

Я стою за ее плечом. Смотрю на ее отражение.

Тишина. Лифт едет вверх.

«Мы? Но… Так… Три версии. Нужно три версии!».

Не думается.

Только — она.

Рядом. Близко. Горячая.

«Желанная».

Лифт останавливается.

Двери открываются.

Мы выходим.

Глава 11

Жюльетт. Стамбул. Ночь.

Мы останавливаемся у моей двери. Я достаю карту. Руки не дрожат — я не из тех, у кого дрожат руки. Просто карта никак не попадается в руки.

«Да! Я не нервничаю, это сумочка неудобная».

Замок пищит. Дверь открывается. Оборачиваюсь. Он стоит в дверях. Смотрит на меня. Серые глаза в полутьме коридора темнее чем обычно. Но взгляд спокойный.

«Или… нет?».

— Заходи, — говорю я.

Он заходит. Дверь закрывается. Темно. Но за окном светятся огни Стамбула. Мы стоим в полутьме и смотрим друг на друга.

«Ну вот».

Все эти дни я говорила себе: просто красивое мужское тело, просто разрядка, просто ботаника — организм тянется к теплу, ничего личного. Все эти дни — удобная управляемая правда. Сейчас он стоит в метре от меня — и никакой удобной правды нет. Есть только он. Глаза. Плечи. Руки. Те самые руки, которые схватили меня у бара и перевернули мой мир вверх дном.

Я делаю шаг.

Он делает шаг.

Мы встречаемся посередине.

Он целует не так как я ожидала. А я, между прочим, успела придумать как это должно быть: методично, точно, сдержанно. Что-то в британском духе. Я ошиблась. Боже, как же я ошиблась!

Он целует так как будто от этого поцелуя зависит наши с ним жизни. Никаких сомнений, никаких черновиков, сразу набело. Одна его рука у меня на лице, а вторая на талии. Большие, теплые. Держат. Сильно и нежно.

«Как хрупкую статуэтку»

Мои пальцы на его пуговицах — одна, вторая, третья… Его руки находят молнию на платье. Медленно. Вопросительно. Я отвечаю — молча, движением. Молния идет вниз.

Платье падает.

Он отступает на полшага — смотрит на меня. Темно, но фонари за окном дают немного света. Он смотрит — не как на угрозу, не как на объект в рабочем пространстве, не как телохранитель на потенциальную проблему.

Просто смотрит. На меня. Это неожиданно невыносимо — когда на тебя смотрят вот так. Смотрят и видят всю тебя. Я притягиваю его обратно. Срочно.

Рубашка летит куда-то — потом найдем, не горит. Его кожа под моими ладонями горячая — я знала, что горячая, я это помню, и все равно как в первый раз. Провожу руками по плечам, по груди — он закрывает глаза на секунду.

Только на секунду.

Потом его руки находят меня — и я понимаю, что он тоже думал. Обо мне. О нас. Об этом. Наверное по-своему: чопорно, с аккуратными версиями и профессиональными формулировками — но думал. Чувствую это по тому как он меня ласкает. Как обнимает. Крепко, осторожно, как что-то что можно потерять если не удержать.

«Как хрупкую статуэтку. Mon dieu. Это проблема».

Мы падаем на кровать вместе.

Он медленный. Я снова ошиблась в ожиданиях — ну и что, бывает, я же не оракул. Я думала: быстро, точно, без лишнего. Профессионально.

«В хорошем смысле!».

А он — медленный. Гладит. Прикусывает, целует. Исследует. Пробует. И находит мои самые тайные, самые заветные места. Те, которые знаю только я.

«Откуда он…»

«Неважно…»

«Как же хорошо…»

Я прикусываю губу, но стон все равно прорывается. Он отрывается от моей груди. Поднимает голову. Глаза совсем темные.

— Жюльетт?

— Еще, — выдыхаю, — Еще…