Мы стоим на крыше склада напротив здания логистической компании. Ветер. Пыль. Жара еще не поднялась, но воздух уже тяжелый. Жюльетт у периметра. За бетонным выступом. Бинокль в руках. Левая рука прижимается к боку. Я вижу, как она бледнеет, когда ветер задувает под куртку. Но она не жалуется.

— Два охранника у задней двери, — тихо в рацию. — Один курит. Второй смотрит в телефон. Смена караула через четыре минуты.

— Принято, — отвечаю.

Проверяю оружие. Предохранитель. Патрон в патроннике.

— Готова? — спрашиваю.

— Всегда готова, — отвечает она. — Но… Джеймс.

— Да.

— Не геройствуй.

Чувствую на лице глупую улыбку.

— Я профессионал.

— Профессионалы всегда возвращаются, — говорит она. И добавляет, тише: — Возвращайся.

Врываюсь через четыре минуты. Тишина не нарушена. Точные движения. Без выстрелов. Без шума. Охрана Оффенбахера — канцелярские люди и не успевают среагировать. Они привыкли к папкам и пропускам, а не к тому что происходит сейчас.

Серверная в глубине. Нахожу быстро — единственная комната с климат-контролем и решеткой на двери. Замок простой. Открываю. Терминал. Экран светится. Носитель уже подключен — маленький черный прямоугольник в боковом порту. На экране — прогресс-бар синхронизации — 34%.

— Он здесь, — шепчу в рацию. — Синхронизация идет.

— Сколько времени? — голос Жюльетт.

— Не знаю. Прерываю.

Вставляю свою флешку-дубликатор в свободный порт. Запускаю копирование параллельно — пока синхронизация не завершилась, данные еще здесь. Прогресс-бар моей копии пошел.

— Джеймс. — Голос Жюльетт меняется. — Машина. Черный седан. Останавливается у входа.

— Оффенбахер?

— Похож. Один. Торопится.

Смотрю на экран. Моя копия — 61%. Синхронизация Оффенбахера — 79%. Шаги в коридоре. Быстрые. Уверенные. Он знает где серверная. Дверь открывается. Оффенбахер видит меня: секунда замешательства — именно та которая нужна и я пользуюсь ею: двигаюсь коротко, точно, без лишних усилий, скручивая и прижимая его к стене. Моя рука на его запястье, его щека прижата к панели.

— Тихо, — говорю. По-английски. — Тихо и все будет хорошо.

Он не сопротивляется. Умный человек — понимает расклад. Смотрю на экран через его плечо. Моя копия — 100%. Вынимаю флешку. Одним движением — вынимаю и носитель из порта. Синхронизация Оффенбахера обрывается на 94%.

Шесть процентов. Значит данные никуда не ушли.

— Кто вы? — говорит Оффенбахер.

— Никто, — говорю. — Уже ухожу.

Фиксирую его — быстро, аккуратно, кабельная стяжка из кармана, стул, руки за спиной. Не жестко. Достаточно чтобы у меня было десять минут. Выхожу.

— Есть, — говорю в рацию. — Оба. Носитель и копия.

— Выход чист. Давай.

Выхожу через пожарный. Она ждет у машины. Лицо бледное. Подхожу. Смотрю.

— Плохо?

— Нормально.

Она пытается сесть за руль. Я останавливаю ее.

— Я поведу.

Она не спорит. Пересаживается на пассажирское. Закрывает глаза. Двигатель. Дорога. Дубай… Через двадцать минут подъезжаем к дому Саида. Охрана узнает нас — не поднимает оружие, но смотрит вопросительно.

— Передайте боссу, — говорю. — Мы принесли то, что он потерял. И объясним, кто пытался его убить.

Несколько минут и мы в кабинете. Саид сидит за столом. Рубашка расстегнута. Под глазом — синяк. Кладу на стол флешку и маленький черный прямоугольник. Саид смотрит. Не трогает.

— Носитель?

— Носитель. И полная копия логов обмена. Оффенбахер готовил чистку. Засада в порту — его люди. Он хотел убрать вас, забрать ключи и выйти на Европу напрямую. Вы были для него лишним звеном.

Саид наклоняется. Берет диск. Взвешивает в руке.

— Почему… мне? У вас же наверное есть… свои работодатели, — щурится.

— Мы пока что вроде бы работаем на тебя, mon cherrie, — Жюльетт пытается улыбнуться.

— Понятно, — кивает. Потом встает. Подходит к окну.

— Ну что же… Тогда возможно нам следует поменять условия контракта? Партнерка. Полный доступ. Доля в сети.

Смотрит на Жюльетт.

— Ты умеешь входить в доверие и… брать свое.

Смотрит на меня.

— Вы умеете ломать стены и выживать.

Жюльетт щурится.

— Нет, — говорит она. Тихо. Четко.

Я смотрю на Саида.

— Нет, — повторяю.

Саид похоже не удивляется. Просто кивает.

— Понимаю. Привязанности, — взгляд скользит по нашим фигурам, отмечая как мы стоим — близко, вместе, парой. — Или свобода.

— Свобода, — отвечаю.

— Тогда забирайте, — говорит Саид. Жестом указывает на диск и флешку. — Это ваше. Делайте что хотите.

— Почему? — говорю.

— Канал раскрыт, а Оффенбахеру не помешает… легкая взбучка. Или тяжелая. И не только от меня, — Саид возвращается к столу. Садится. — Все. Идите. Пока я не передумал и не придумал способ как заставить вас работать на меня.

Разворачиваемся. Идем к двери.

— Джеймс. Жюльетт.

Останавливаемся.

— Спасибо.

Выходим. Улица. Жара. Солнце. Шум города. Мы стоим рядом. Флешка в кармане. Диск в сумке. Кураторы останутся довольны. Саид займется Оффенбахером.

А мы?

Жюльетт смотрит на меня. Ветер треплет волосы. Глаза — живые.

— Куда теперь? — спрашивает она.

— Не знаю, — отвечаю. — Впервые за восемь лет — не знаю.

Она улыбается.

— Значит, будет интересно.

Протягивает руку. И я беру ее, аккуратно пожимая тонкие пальчики

— Пошли, — говорю.

Мы идем. Не оглядываясь.

Эпилог

Джеймс. Лиссабон. Три месяца спустя.

Новые паспорта. Новые имена. Старая привычка — спать с оружием в тумбочке.

Но теперь оружие — для подстраховки. Не для работы.

Мы работаем вместе. Не как активы. Как партнеры. Берем только те задания, где выбор — наш. Где никто не диктует дедлайн. Где «выйти» значит действительно выйти.

Моро больше не звонит. Симпсон — тем более. Мы стерли себя из реестров. Остались только мы — друг у друга.

Она сидит на подоконнике. Ноги босые, волосы в пучке, читает что-то на планшете. Солнце падает на лицо, подсвечивает веснушки, которых я раньше не замечал. Я смотрю на нее и думаю: как же легко дышать, когда не нужно притворяться.

— Саид перевел еще часть, — говорит она, не поднимая глаз. — На тот счет. В Цюрихе.

Я наливаю кофе. Кладу ложечку сахара, помешиваю.

— Сколько?

— Достаточно, чтобы исчезнуть навсегда, — она наконец смотрит на меня. — Он написал в назначении: «В память о ночи в Стамбуле».

Я кладу ложку. Металл звенит о фарфор.

— Мы не будем трогать эти деньги.

— Джеймс…

— Нет, — отрезаю.

Она молчит. Потом кивает. Медленно.

— Я знала, что ты скажешь.

— Что сделаешь?

— Думала несколько ночей, — улыбается. — Пока ты делал вид, что не слышишь, как я ворочаюсь в кровати.

Я смотрю на нее.

— И?

— Мы можем тратить их не на себя, а на тех, кто хочет выйти. На тех, у кого нет выбора. Новые документы. Чистые маршруты. Тихие дома в городах, где никто не ищет. Как у нас.

Я слушаю. В голове — схема. Логистика. Каналы. Проверка.

— Это займет время.

— У нас есть время, — отвечает она.

Думаю, взвешиваю. Даже если это его деньги… за Стамбул… и вообще… они могут помочь.

— Так — да, — киваю.

Она откладывает планшет. Встает. Подходит. Пальцы скользят по пуговицам моей рубашки. Потом ее ладони ложатся на грудь.

— Ты сегодня слишком тихий, — бормочет она. И повторяет по-французски: — Tu es trop silencieux.

— Привыкаю к тишине, — чуть хриплю.

Она улыбается. Я тяну к ней руки. Платье сползает с одного плеча. Потом с другого. Я не спешу. Смотрю. Как ключица ловит свет. Как бледнеет шрам на ребрах от Дубая. Как ровно поднимается и опускается грудь.

Она шагает из ткани. Голая. Неторопливая. Знает, что я смотрю. Знает, что я больше никогда не отведу взгляд. Тянусь. Не чтобы притянуть. Просто коснуться. Большой палец скользит по бедру. Кожа теплая. Живая.