Он опускается ниже. Его губы уже там. Горячие губы. И язык. Горячий, жаркий, умелый. Нежно, аккуратно, как с розовым бутоном, который можно помять от неловкого прикосновения. А руки подхватывают меня под спину и заставляют выгнуться, так чтобы ему было доступно все — каждая клеточка, каждый сантиметр.

Я откидываю голову и перестаю думать о чем бы то ни было, кроме его движений, которые становятся все более и более настойчивыми.

Быстрее-быстрее-быстрее.

Я уже не сдерживаю ни стоны, ни крики.

А потом кладу руки ему на плечи и тяну на себя.

— Джеймс, — голос хриплый, полный желания.

Он не отвечает голосом, он отвечает телом. Наконец-то полноценно всем телом — на мне, во мне, со мною. Не сдерживаясь — берет, и берет, и берет…

— Да. Джеймс, да… Пожалуйста, пожалуйста, пожалуйста, еще, еще, еще…

Он рычит. И мы сливаемся в едином взрыве, от которого мир разлетается на кусочки.

«О. Mon dieu».

Потом — тишина. Лежим. Он на спине, я на его плече. Его рука у меня на груди — тяжелая, теплая, неподвижная. За окном Стамбул. Босфор светится. Я думаю, что надо бы встать. Выпить воды. Проверить телефон. Сходить в душ.

«Надо».

«Потом».

Сейчас я лежу и слышу как он дышит — ровно, медленно — и в голове крутится одно: называть вещи своими именами — это уже необратимо. Фаулер знал. Я теперь тоже знаю.

— Ты не спишь, — говорит он тихо.

— Думаю.

— О чем?

Молчу секунду.

— О Грэме Грине, — говорю я честно.

Его рука вздрагивает.

— Я тоже, — говорит он.

Стамбул светится. Мы молчим. Это другое молчание — не из коридора, не из лифта, не из магазина с синим хумусом.

Другое. Теплое. Тяжелое. Без дырок.

Как будто наконец-то у меня есть зонт, который не протекает.

Глава 12

Джеймс. Стамбул. Утро.

Открываю глаза. Ее нет. Но дверь в ванную приоткрыта, слышна вода. Я лежу и смотрю в потолок.

«Что это было?».

«Неважно».

Поворачиваюсь набок. Думаю что надо бы встать. Уйти к себе. Переодеться, написать Симпсону, подготовиться к работе с Саидом.

«Это разумно».

Не встаю.

Она выходит из ванной — в халате отеля, волосы влажные. Видит меня. Останавливается на секунду.

— Кофе? — спрашивает.

— Да.

Звонит на ресепшн. Заказывает быстро — коротко, уверенно. Кладет трубку.

— Через двадцать минут, — говорит. — Можешь не уходить.

Я не ухожу.

Завтрак привозят на тележке — много, Стамбул умеет кормить по утрам. Мы садимся у окна. Босфор внизу, паромы туда-обратно, небо светлеет. Она пьет кофе — держа чашку двумя руками, как будто греется, хотя в номере тепло. Я замечаю это и молчу.

— Что? — спрашивает она.

— Ничего.

— Ты смотришь.

— Ты держишь чашку двумя руками.

Она смотрит на свои руки. Чуть удивленно — как будто не знала.

— Мама так делала, — говорит наконец. — Я, наверное, скопировала. Она говорила, что кофе нужно держать правильно — иначе он остывает быстрее. Это неправда с точки зрения физики. Но традиция осталась.

— Мама в Марселе?

— Откуда ты знаешь?

— Ты упоминала.

Она смотрит на меня с тем выражением, которое я уже знаю — оценивает, что именно я запомнил и зачем.

— Да, — говорит. — В Марселе. Она никогда не жила в Париже. Говорит, что Париж для туристов и одиноких людей.

— А ты?

— Я — турист, — говорит серьезно. — Или одинокий человек.

Думаю. Секунду.

— Ты не выглядишь одиноким человеком, — возражаю.

— Это потому что я хорошо выгляжу, — усмехается. — Это разные вещи.

— Да, — киваю. — Разные.

Она берет круассан. Намазывает масло — методично, до краев.

— Как ты стал телохранителем? — спрашивает между делом, как продолжение разговора.

Я пью кофе.

— Армия. Потом не знал, чем заняться — это бывает после. Слишком специфические навыки для обычной жизни. Кто-то из старых знакомых посоветовал частный сектор.

Это правда. Частичная. Армия — правда. Специфические навыки — правда. Дальше — уже не совсем.

— Спецназ?

Я смотрю на нее.

— Почему спецназ?

— Ты двигаешься не как обычный военный, — пожимает плечами. — Обычные военные — прямые, предсказуемые. Ты тихий. Как будто тебя нет в пространстве пока ты сам не решишь, что ты есть.

Я молчу секунду.

— Да, — произношу наконец. — Спецназ.

— Долго?

— Восемь лет.

— Потом — сразу в охрану?

— Не сразу. Был период — просто работал. Разное, — беру хлеб. — Узнал о вакансии у Саида через людей. Приехал в Дубай. Вот и все.

Она кивает. Слушает. По-настоящему слушает.

— Нравится?

— Работа как работа.

— Это не ответ.

— Понятно что делать, — усмехаюсь. — В армии то же самое. Задача, периметр, результат. Все остальное — лишнее.

Она смотрит на меня.

— А то что за периметром? — спрашивает тихо. — Это всегда лишнее?

Перевожу взгляд на окно.

«Нет».

— Не всегда, — вслух.

Она наливает еще кофе — себе, потом мне, не спрашивая.

— А ты всегда хотела танцевать? — спрашиваю.

Она чуть улыбается.

— С четырех лет. Мама хотела, чтобы я стала балериной. Настоящей. Гранд-Опера и все такое.

— Не получилось?

— Получилось бы. Наверное, — улыбается. — Но я не стала проверять. Балет — это клетка. Красивая, отполированная, но клетка. Я люблю двигаться как хочу, а не как говорят.

Это звучит правдиво. Я слышу, что правдиво.

«Проверяешь?».

«Нет. Просто слышу».

— Мама расстроилась?

— Очень. Но… Потом привыкла. Мамы всегда привыкают. Это их… работа. Привыкать к тому, что ты не тот человек, которого они придумали.

Я думаю о своей матери. О том что она говорила, когда я уходил в армию. О том что говорила потом — редко, коротко, аккуратно.

— Да, — киваю. — Они… привыкают. Им… приходится.

В ее глазах понимание. И печаль.

— Твоя мама… тоже…?

— Тоже.

Мы пьем кофе. За окном паром уходит к одному берегу. Потом к другому. Я встаю.

— Саид, — говорю.

— Да, — говорит она. — Иди.

Я иду к двери. Останавливаюсь.

— Спасибо за завтрак.

Она смотрит на меня.

— Я ничего не готовила, — говорит она. — Это все отель.

— Ты заказала.

— Ничего сложного — позвонить и сказать два кофе и все что есть.

— Все равно спасибо.

Прикрывает на секунду глаза. Потом улыбается.

— Пожалуйста, — говорит она. Тихо. Без иронии.

Я ухожу. Захожу в свой номер. Вещи на местах. Кровать нетронутая. Я смотрю на нее секунду. Потом иду в ванную. Включаю воду.

«Ее запах…».

Закрываю глаза. Вдыхаю полной грудью. А потом встаю под душ. Горячая вода смывает то, что было между нами. Я беру флакон с гелем. Думаю о том что нужно позвонить Симпсону. Саид едет на встречу и там может быть финальная часть схемы.

«Она держит чашку с кофе двумя руками».

Нужно быть сосредоточенным — полностью, без посторонних переменных.

«А то, что вне схемы всегда лишнее?».

Закрываю глаза. Я ответил честно. Почти. Как давно я не говорил ничего настоящего. Не по легенде. А просто потому что хочется.

«Мамы привыкают к тому, что ты не тот, человек которого они придумали».

Мой отец был военным. Погиб, когда мне было одиннадцать. В стране, которую я долго не мог найти на карте. Мать не плакала при мне. Но плакала. Я слышал через стену. В восемнадцать я сказал, что иду в армию. Мать посмотрела на меня и в глазах была горечь.

— Я потеряла мужа, — сказала она. — Не хочу потерять сына.

А я все равно пошел. Это то что я не могу ей объяснить до сих пор. Не потому что нет слов, а потому что слова есть, но она их не принимает.

Восемь лет.

Потом — ранение. Серьезное, долгое. Мать выхаживала. Снова плакала по ночам через стену. Когда я опять начал ходить, вопреки всем прогнозам врачей, она сказала только одно: пообещай.

Я пообещал. В армию не вернулся. Дальше — другие люди с другими предложениями. Навыки специфические, применений немного. Я выбрал то, что выбрал.