Потом ужин — Саид один, я рядом, он ест и молчит. Смотрит на воду за окном.

— Вы женаты, Джеймс? — спрашивает внезапно.

— Нет.

— Были?

— Нет.

Он кивает как будто это что-то подтверждает.

— Наша работа не любит привязанностей, — говорит спокойно, без жалобы. — Любая привязанность — это слабость, которой кто-нибудь обязательно воспользуется. Вы согласны?

— Это зависит от привязанности.

Он смотрит на меня.

— Интересный ответ, — щурится. — Для телохранителя.

Я молчу.

Он улыбается.

В машине обратно смотрю на Дубай — город, которого не должно было быть: огни, башни, пустыня на горизонте. Вспоминаю лицо пожилого европейца. Надо установить личность, приоритет высокий. Думаю о Саиде. О том что значит «наша работа» в его понимании. И тут же почему-то думаю о коридоре.

«Бедра… попка… все обтянутое… Каблучки… щиколотки тонкие… на одной золотая цепочка — тонкая, ажурная…»

Моргаю.

«Сожалеешь о помаде. Не обо мне. Только о помаде».

Она сказала это без обиды — скорее как наблюдение человека, который привык что о нем не сожалеют и давно перестал ожидать другого. Это странная мысль. Я таких мыслей обычно не допускаю…

Вернувшись в отель пишу Симпсону.

«Контакт с потенциальным участником схемы. Европеец, возраст 60+, приметы прилагаются. Обсуждали реестр и дедлайн. Ищу способ получить копию или фото носителя».

Отправляю.

Смотрю в потолок.

«Только о помаде».

Это была неточная формулировка. Я сожалел не только о помаде.

Глава 4

Жюльетт. Дубай. День второй.

Гримерка маленькая, зеркало большое, свет безжалостный. Я сижу и делаю вид что думаю о макияже. Вру. Думаю о коридоре.

Вот что там произошло объективно — я шла, он стоял, я зачем-то остановилась, мы поговорили, я ушла. Пустяк. Рабочий эпизод, можно не фиксировать, можно забыть.

Вот что там произошло субъективно — я прошла мимо него вплотную, потому что коридор узкий и другого варианта не было, и почувствовала тепло. Жар мужского тела… как… как первый глоток горячего кофе в холодное утро. Жар и мурашки. Бегут такие и… уже не остановить.

Это возмутительно.

Удивление сменяется злостью.

«Ты вообще в своем уме, Жюльет⁈ Тепло у нее. Между ног. На того, кто схватил тебя у бара и извинился за помаду. За помаду, mon chéri! Не за тебя — за помаду!».

И что особенно обидно — его серьезное лицо и «сожалею о помаде», как будто он заполняет официальную форму, графа «причиненный ущерб», строка «помада» — это было смешно. Я ведь чуть не улыбнулась! Кошмар!

Беру кисть. Открываю тональный крем.

Новый любовник. Срочно.

«Но ведь тебе хотелось, чтобы он не отпускал. Хотелось прижаться к нему сильнее. Хотелось чтобы он наклонился и…».

Стоп! Просто голодный организм, ничего личного.

Дверь открывается без стука — Лина, рыжая, работает здесь полгода и за это время так и не освоила концепцию «постучать».

— Девочки уже все на ушах, — говорит она, падая на диван. — Видела нового охранника?

— Нет.

— Жюль. Он нечто! Блондин с такими плечами что я готова нарушить все правила клуба сразу и списком. Крис говорит, что он британец…

— Крис не знает ничего.

— Крис разговаривала с ним два раза!

— Он разговорчивый? — спрашиваю, аккуратно водя кисточкой по лицу. Чисто профессиональный интерес — надо же понимать, насколько он осторожен с информацией. Рабочий вопрос. Совершенно рабочий.

— В том-то и дело — почти нет! — Лина вздыхает с восхищением человека, который считает молчание достоинством. — Крис говорит он отвечает одним словом и смотрит мимо. А она все равно в восторге. Говорит — взгляд такой, как будто уже все про тебя знает.

Я вспоминаю как он смотрел на меня в коридоре. Да. Именно такой взгляд. Как будто заходит с черного входа и смотрит на склад — а не на витрину, которую ты тщательно выставила.

— Профессиональная деформация, — говорю я. — Охрана всегда так смотрит. Они наблюдают за пространством. Не принимайте на свой счет.

— Может и так, — соглашается Лина без малейшей убежденности. — А ты его точно не видела?

— Точно.

Она уходит — так же стремительно, как вошла. Я смотрю на свое отражение в зеркале.

«Светлые волосы. Горячи руки. Плечи. Взгляд».

— Профессиональная деформация, — повторяю себе.

Звучит как дырявый зонт: теоретически защищает, практически — уже нет.

Перед основным номером — всегда бар. Один глоток шампанского, пять минут тишины. Ритуал. Помогает переключиться из головы в тело — танец это отдельное состояние, в него нужно войти правильно.

Бармен ставит бокал без вопроса. Знает. Я смотрю на зал. За столиком у дальней стены — мужчина. Один. Европейский тип, лет шестидесяти пяти. Часы замечаю сразу — такие часы носят определенные люди. Сидит ровно. Смотрит на вход.

Интересно.

Делаю глоток шампанского, ставлю бокал, возвращаюсь к себе.

В гримерке — последние штрихи. Стою перед зеркалом в сценическом костюме и думаю: бармен сказал, что Саид уехал. Значит и этот тупой мужлан уехал с ним.

Стоп. Это не имеет значения.

«Абсолютно».

Поправляю лямку. Смотрю на себя критически.

— Вот выйду сейчас, — говорю своему отражению тихо. — Как зажгу так что весь зал забудет, как дышать. И этот мужлан — слюной бы истек.

Отражение смотрит одобрительно.

Иду на сцену.

Номер начинается. Музыка, свет, движение — тело знает, что делать, голова свободна. В середине второго номера краем глаза фиксирую: к столику европейца подходит Хасан — правая рука Саида. Наклоняется. Говорит что-то коротко.

Европеец встает сразу. Кладет купюру не глядя. Уходит. Хасан за ним. Первая настоящая ниточка за три недели. Хасан знает этого человека. Пришел лично. Европеец ждал в клубе — значит это была оговоренная точка.

Я танцую и думаю об этом. А не о том, что колонна сбоку выглядит сиротливо без мощной фигуры тупого мужлана.

Глава 5

Джеймс. Дубай. День третий.

Квартира на шестом этаже. Две комнаты, большие окна, вид на внутренний двор с пальмами. Мебель нейтральная, дорогая, без характера — так обставляют места, где люди живут временно. Саид сказал вчера вечером, коротко: «У меня здесь несколько квартир для своих людей. Зачем вам отель». Не вопрос — предложение. Я принял. Жить там, где живут его люди — это информация. Информация важнее комфорта.

Распаковываюсь за двадцать минут. Три костюма — в шкаф, по порядку. Темно-синий, серый, черный. Обувь. Несессер. Оружие — в специальном чемоданчике. Ноутбук на стол. Зарядки.

Книга. Грэм Грин, «Тихий американец». Издание восемьдесят девятого года, обложка потертая, несколько страниц с загнутыми углами. Читал раз десять, наверное. Может больше. Всегда вожу с собой. Зачем? Сложный вопрос. Просто — вожу.

Смотрю на нее секунду. Кладу на тумбу.

В холодильнике пусто. Это предсказуемо. Одеваюсь — джинсы, футболка. Не работа, просто магазин. Телефон, ключ, карта. Выхожу. Лифт. Первый этаж. Консьерж кивает. Я киваю в ответ.

Дубай утром — другой город. Тише, светлее, воздух еще не раскалился. Пальмы отбрасывают нормальные тени. Магазин — я видел вчера из машины — через квартал направо.

Иду.

Думаю о европейце с хорошими часами. Симпсон прислал ответ ночью: «личность устанавливается, ждите». Это значит — знают кто, но не скажут пока не проверят по нескольким каналам. Значит фигура серьезная.

Думаю: а не взял ли меня Саид на ту встречу намеренно? Проверяет?

Думаю о том что…

— Ты.

Я останавливаюсь.

Она стоит у входа в тот же магазин. Джинсы — темные, простые. Белая майка на бретельках. Бретельки тонкие. Белья нет.

«Грудь без белья…».

Моргаю. Отрываю глаза от зрелища. Перевожу выше.

Волосы убраны небрежно, несколько прядей выбились. Без макияжа — или почти без, я не специалист. В клубе она другая. Там — образ, свет, платье, движение. Там она работает и это видно если знать куда смотреть. Здесь она просто — женщина утром у магазина.