— Джеймс… — выдыхает. Имя звучит как признание. Как все, что она не может сказать вслух.

— Я с тобой, — отвечаю. Голос хриплый. Низкий.

Мы падаем на кровать. Не аккуратно. Не по сценарию. Просто — потому что гравитация и желание сильнее контроля. Целую шею. Ключицу. Грудь, живот. Ниже-ниже. Она вздрагивает. Выгибается. Ладонь на моем затылке — прижимает. Не отпускает.

Потом поднимаюсь, накрываю ее собой, чувствуя каждый сантиметр. Тепло. Пульс. Дыхание, которое сбивается и снова ровняется.

Она обхватывает ногами мои бедра. Притягивает. Вхожу в нее. Медленно. Глубоко. Она всхлипывает. Тихо. Откидывает голову. Закрывает глаза.

Я на долю секунды замираю.

— Не останавливайся, — шепчет.

— Не собираюсь, — выдыхаю в ухо. И начинаю двигаться. Сначала медленно — ритм тягучий, как танец в стамбульском баре, где никто не ведет, где мы оба движемся вместе, синхронно. Она тихо стонет и подается мне навстречу, я ускоряюсь. Она выгибается и впивается мне ногтями в спину.

— Да, да, да, — уже не шепчет, уже почти кричит. А я вколачиваю в нее всю свою страсть, все свое желание. Я вхожу на всю глубину, а потом выхожу почти полностью. И снова-снова-снова. Она впивается зубами мне в плечо. Я охаю и понимаю, что почти потерял контроль.

— Нет, детка, нет, погоди, — шепчу, замедляясь, — Я хочу, чтобы сегодня ты первая…

Она улыбается и толкает меня в грудь. Я сажусь, а она садится на меня сверху. Лицом к лицу, тело к телу, дыхание в дыхание. Она начинает плавное движение бедрами, сжимая меня внутри себя все крепче и крепче.

«Боже, боже, что же она делает!».

— Хочешь меня? — фыркает.

— Больше всего на свете, — честно, без стеснения, прямо в глаза.

Она опять толкает меня в грудь, и я падаю на спину, а она разворачивается ко мне спиной и насаживается на меня, чуть приподняв свою невероятную попку. Со спины она также прекрасна. Я считываю ее. Как ландшафт. Как архитектуру. Как живое доказательство того, что я все еще способен чувствовать. Ее тело — идеальная геометрия. Линия лопаток, изгиб позвоночника, узкая талия, которую я помню наизусть, бедра, которые принимают мой вес без колебаний.

Сейчас она двигается с той же грацией, что и на сцене, только это не хореография — это чистая кинетика. Страсть, которую она выпустила наружу.

Я прикрываю глаза, потому что еще чуть-чуть и я уже не сдержусь. А сегодня у меня есть задача, и я намерен ее выполнить. Но она не дает мне пощады — она разворачивается, подбирает под себя ножки, садится на корточки и ускоряет движение. Я приподнимаю голову и вижу все — себя на пике возбуждения и ее, насаживающуюся на меня все быстрее и быстрее, и быстрее. Это зрелище завораживает — мой твердый горящий ствол и ее мягкая нежная истекающая соками киска.

— Жюльетт, — шепчу я.

Она отвечает что-то на французском. Я не понимаю слов, но я понимаю, что она близка.

Я смотрю на ее лицо в полутьме комнаты. Вижу ее глаза — темные, горящие, полные страсти. И понимаю, что мы сходим с ума вместе. Не теряя контроль, а меняя его. Перенаправляя из тактического расчета — в чистое, голое доверие. В момент, где нет отчетов, нет легенд, нет дедлайнов. Есть только кожа, дыхание, и близость. Настоящая, честная, жаркая, сводящая с ума близость.

Она закрывает глаза и насаживается на меня максимально глубоко, я охаю и теряю какой бы то ни было контроль над своим телом. Мое семя выходит из меня, но мои конвульсии запускают и ее оргазм — ее киска сжимается, а потом я чувствую пульс, который берет начало там — внутри, вокруг моего ствола — и расходится по всему ее телу волной дрожи, которая не ломает берег, а заполняет его.

Она замирает, а потом падает на меня — влажная, горячая, нежная и… умиротворенная?

Я обнимаю ее, прижимаю к себе. И мы лежим. Дышим. В темноте. В тишине.

Никто не говорит. Никто не спрашивает.

Да. Я знаю, что она — не танцовщица. Да. Она знает, что я — не охранник.

Но мы молчим. Потому что молчание сейчас — это единственная защита. Единственный способ сохранить и ее, и задание, и то, что только что случилось.

— Джеймс… Я… Мне… нужно домой, — шепчет она вдруг. В темноту. Не ко мне. К потолку. — Прости.

Я замираю на секунду. Но да — она права, сейчас ей лучше быть у себя. На всякий случай. Какой бы то ни было случай.

— Понимаю, — отвечаю. Тоже в темноту.

Она нежно прикасается пальцами к моей щеке, потом встает, тихонько одевается. Идет к двери. На секунду замирает.

— Прости, — шепчет еще раз. И выходит.

Закрываю глаза.

«Не за что извиняться. Я правда все понимаю».

«Только сказать ничего не могу».

«И это охренеть как сложно».

Глава 23

Жюльетт. Дубай. Следующий день.

Утро. Дубай уже плавится за окнами, а я лежу в своей постели и чувствую, что кожа все еще помнит его ладони.

«Mon dieu, я совсем-совсем пропала».

В комнате жарко, все-таки кондиционер и правда работает как-то не так, нужно бы сказать об этом консьержу.

«Сказать… вчера мы так ничего друг другу и не сказали».

Но я понимаю… даже не то, чтобы понимаю — я точно знаю, что он обо всем догадался. Ровно также, как и я. Но мы оба должны молчать. И оба должны делать свое дело. Видимо одно и то же, только для разных людей.

«Это проблема».

«Разберусь».

Я встаю, тащу себя в душ. Смываю теплой водой запах — его запах, оставшийся после всего что вчера было.

«Как же было хорошо. Я не помню… вот вообще не помню… чтобы мне когда-нибудь с кем-нибудь…».

То телу пробегает жаркая волна. Закрываю глаза и вспоминаю — губы, руки, пальцы. Между ног становится горячо. Беру в руки душ и провожу там чуть раскрываясь навстречу. Ноги начинают подрагивать, я спускаюсь в ванную, ложусь на спину и позволяю себе прикоснуться к горящей плоти. Сначала легонько, чуть-чуть, как крылышко бабочки. С губ срывается стон, и я увеличиваю давление и амплитуду. Пальцы скользят — вверх-вниз, по кругу, чуть глубже, опять на поверхность, быстрее-быстрее-быстрее, еще-еще-еще… чуть-чуть, еще чуть-чуть… я сдавливаю горошинку и… мое тело выгибается, бьется под натиском такой нужной мне сейчас разрядки…

«О-ля-ля крошка, давно ты такого не испытывала сама от себя», — фыркаю я, позволяя себе буквально растечься по фарфоровой поверхности.

Лежу несколько минут. Вода аккуратно омывает меня, стекая из лейки душа, которую я уронила вниз вместе с собой.

«Но пора все же заняться делами».

Я встаю, легко споласкиваюсь, а потом переключаю кран с горячей на холодную. Это мой ежедневный ритуал — помогает не только поставить мозги на место, но и дать телу резкий переход из режима покоя в режим готовности. Ледяной душ сбивает дыхание, заставляет проорать пару неприличных слов, а потом приносит ощущение невероятной бодрости — как будто тебя кто-то встряхнул.

Выключаю воду, еще несколько раз резко выдыхаю, а потом выбираюсь на коврик, закутываюсь в пушистое полотенце и бросаю взгляд в зеркало. Глаза четкие. Фокус наведен.

'

Magnifique*'.

В «Янтаре» с утра тихо, пусто — рабочий день начнется позже, а сейчас просто пыль, полировка и легкий запах дыма, оставшийся с вечера.

Иду по коридору, каблуки цокают по мрамору — громко, будто кто-то считает мои шаги, и замечаю в дальнем углу зала какое-то странное движение. Хасан проверяет рации, двое каких-то амбалов стоят у черного входа, не моргая.

«Не охрана клуба».

«Интересненько».

Захожу в гримерку, открываю ноут — сообщений нет. Закрываю, аккуратно выглядываю — тихо. Меняю каблуки на кеды. Прохожу по внутреннему коридору к тому углу, где было подозрительное брожение. Голос Саида в подсобке: короткие команды на арабском. Я его немного знаю — Марсель научил. Разбираю слова: «причал», «к полуночи должны быть на месте»…

«Сегодня».

Буквально на цыпочках возвращаюсь обратно.

«Ай да Жюльет, ай да молодец, вовремя пришла!».