«Черт побери! Надо выбираться. Надо к врачу!».

«Соберись, Джеймс».

Выдыхаю. Опускаюсь рядом. Снимаю рубашку и отрываю от нее рукав. Прижимаю к ее боку. Фиксирую.

Она открывает глаза — не кричит, но зубы стискивает.

Снаружи — выстрелы, потом тишина, потом голоса на арабском. Похоже Саид и его люди решат проблемы без нас.

Я смотрю на нее. Вижу кобуру. Запасной магазин. Тактические часы.

Она смотрит на меня. Видит жилет под рубашкой. Видит, как я перевязываю — быстро, без суеты, как человек, который делал это раньше.

Тишина. Не враждебная. Просто — все окончательно подтвердилось.

— Откуда? — спрашиваю тихо.

— Моро, — шепчет. — Французский канал. А ты?

— Симпсон. Лондон.

Кивает. Медленно.

— Поняла.

Я продолжаю давить на рану. Кровь замедляется. И выстрелы затихли: снаружи — тишина. А потом — шаги, голоса. Ищут…

Глава 25

Жюльетт. Дубай. Ночь.

Дверь открывается не от стука, а от удара. И сразу же фонарей в глаза. Прикрываю рукой.

«Где мое оружие?».

Шарю по полу, но фонари опускаются ниже, я смаргиваю, присматриваюсь. Люди Саида. Джеймс уже на ногах. Встает между мной и дверью — прикрывает.

— Она ранена, — говорит он. Коротко. Без объяснений. — Нужен врач. Сейчас.

Один из них смотрит на меня. Потом на Джеймса. Что-то решает. Потом достает рацию.

— Машина. Быстро, — по-арабски, но я понимаю. Джеймс похоже тоже.

Меня поднимают — Джеймс берет под руку, один из людей Саида с другой стороны. Я не сопротивляюсь. Ноги держат, но бок… с ним не очень. Каждый шаг отдается тупым горячим толчком.

«Не стонать. Не сейчас».

Внедорожник. Тонировка. Кожаный салон — дорогой, темный, пахнет кожей и апельсинами: несочетаемо с тем что происходит. Джеймс садится рядом. Его рука на моем боку — не нежно, не грубо: держит, давит, профессионально.

Закрываю глаза. Слушаю мотор и его дыхание — ровное, контролируемое. По векам огни Дубая, падающие сквозьзатемненное стекло. Едем минут десять. Может пятнадцать. Не считаю.

Приезжаем не в больница, а кужда-то типа частной клиники. Маленькая, тихая, без вывески у входа. Такие места есть в каждом городе где есть деньги и люди которым нельзя в официальные учреждения. Врач уже ждет — значит позвонили пока ехали. Молчаливый, лет пятидесяти. Смотрит на меня, на Джеймса — без вопросов.

— Сюда.

В процедурной холодно и хирургический свет бьет в глаза. Ложусь на стол. Врач разрезает ткань — быстро, аккуратно. Спирт. Я стискиваю зубы. Зонд. Еще спирт. Боль тупая, ровная, контролируемая — хуже острой, потому что долгая.

«Дышать. Просто дышать».

Джеймс стоит у стены. Не садится. Не уходит. Смотрит — не на рану. На мое лицо.

«Ты проверяешь периметр или меня».

Знаю ответ, даже не спрашивая.

— Сквозное, — говорит врач. — Повезло. Кость не задета. Швы. Неделя покоя.

«Неделя покоя».

«Конечно».

Швы идут медленно. Я считаю их про себя — один, два, три. Не больно, потому что анастезия уже действует. Больно — очень больно — будет потом, это я знаю. Бывала в подобных обстоятельствах.

На шестом шве открывается дверь. Без стука.

Саид. Рубашка в крови, но похоже не его, а кого-то еще. Глаз немного заплыл. Но взгляд — острый. Как всегда. Смотрит на меня. На Джеймса. На врача.

— Выйди, — говорит он врачу.

— Я не закончил.

— Выйди на минуту.

Врач выходит. Дверь закрывается. Саид подходит. Встает у стола. Смотрит на меня сверху вниз — долго, без спешки.

— Вы спасли мне жизнь, — говорит он наконец. — Оба, — голос ровный, но в нем нет благодарности, только констатация. — Поэтому я не буду принимать никаких мер. По официальным каналам — вы просто уволены. Будем считать, что отныне вы призраки.

Смотрит на Джеймса.

— Согласны?

— Да, — говорит Джеймс.

Саид кивает. Идет к двери, но у самого выхода останавливается на секунду

— В Стамбуле, — говорит говорит он не оборачиваясь. — Я не жалею. Просто чтобы ты знала, Жюльетт.

Дверь закрывается. Тишина. Я смотрю в потолок. Хирургический свет. Белый. Слепит чуть.

«Призраки. Значит — свобода. Значит — только задание. И он».

Возвращается врач. Дошивает молча. Завязывает. Накладывает повязку.

— Двигаться можно. Нагрузки — нет, — смотрит мне прямо в глаза. — И дам вам антибиотики. Без них никак.

— Спасибо.

— На ресепшне заберете таблетки, — чуть кивает в сторону выхода.

Джеймс подходит к столу. Смотрит на повязку. На мое лицо.

— Сможешь идти?

— Смогу.

Протягивает руку. Не как телохранитель. Как партнер. Беру. Сажусь. Потом встаю. Ноги держат. Бок горит — терпимо.

Аккуратно выходим в коридор, идем к выходу.

— Нам нужно место, — тихо, на ухо. — Решить, что дальше.

— Есть идея?

— Мотель на окраине. Наличные. Без документов.

«Конечно есть идея. У него наверняка всегда есть запасной вариант».

— Едем.

Мотель — желтый свет, занавески в цветочек. Номер маленький: две кровати, тумбочка между ними. Я сажусь на край кровати. Потом ложусь. Джеймс смотрит внимательно.

— В порядке. Иди.

Кивает и выходит, я закрываю глаза. Просыпаюсь от того, что дверь тихо щелкает. Резко поднимаюсь — боль прошивает тело, я закусываю губу. В дверях Джеймс. Аккуратно ложусь обратно. Он входит, подходит к столу, раскладывает снаряжение — методично, без слов. Шифратор. Два телефона. Блокнот. Смотрит на меня.

— Сначала Симпсон, — говорит он. — Потом ты — Моро.

Киваю. Он звонит. Тихо, коротко — статус, ситуация, конец связи. Вешает.

Я беру второй телефон. Моро берет трубку после первого гудка.

— Передача сорвана, — говорю по-французски. — Огневой контакт. Ранена. Носитель у европейца. Я в автономке.

— Принято. Жди инструкций. Связь через сорок восемь часов.

Гудки. Кладу телефон.

— Что? — спрашиваю я.

— Ждать инструкций.

Киваю — да, и у меня тоже самое. Он подходит, садится на стул напротив — не близко, не далеко. На расстояние вытянутой руки. Молчим. Вентилятор гудит. Свет мигает один раз — и снова ровно.

— Оффенбахеру нужно активировать реестр, — говорит он. — Синхронизировать с банками. Вывести груз. Это произойдет в ближайшие сутки. Потом — поздно.

— Идем сами?

— Вместе.

Слово тяжелое. Не тактическое. Я смотрю на него.

Вместе. Два агента из параллельных структур, которые назвали друг другу кураторов. Которые лежали в одной постели в Стамбуле не зная кто есть кто. Которые воевали в одном порту по разные стороны — а потом по одну.

— Тогда нужен план, — говорю. — Без легенд. Без кураторов. Просто — мы.

— Да.

Он встает. Берет бинты. Подходит.

— Нужно проверить швы. Кровоточит.

Я не отстраняюсь. Поднимаю край футболки.

Он снимает старую повязку. Аккуратно — руки помнят мое тело. Теперь помнят и рану. Наносит антисептик. Фиксирует новую повязку.

— Больно? — спрашивает.

— Терпимо.

— Жюльетт.

— Да.

— Стамбул. Та ночь когда ты вернулась, — не смотрит на меня — смотрит на повязку. — А я ушел…

— Неважно…

— Важно. Я не должен был.

Я смотрю на его руки. На то как они аккуратно закрепляют бинт.

— Это была работа, Джеймс.

— Знаю, — говорит он. — Теперь знаю. Именно поэтому не надо было уходить.

Он заканчивает. Опускает мою футболку. Смотрит на меня — наконец. Серые глаза. Красивые, умные. Любимые?

«Mon Dieu».

— Тогда ты не знал, — говорю.

Он кивает. Глаза теплеют. Все понял. Садится обратно на стул. Открывает блокнот.

— План, — говорит. — Начнем с логистики Оффенбахера.

И мы начинаем.

Глава 26

Джеймс. Дубай. Рассвет.

План прост. Простота — лучшее, что есть в сложных ситуациях. Оффенбахер ушел в тень, но оставил якорь. Локальный сервер. Точка обмена данными, которая автоматически синхронизируется с портом перед отправкой. Он думал, что мы вне игры. Он ошибся.