— То есть?

— Вы… вы прислушивались к нашему разговору?

— Да, — киваю спокойно, размеренно, — Но не к разговору, к интонации. Было шумно и за общим гулом интонация вашего собеседника показалась… несколько жесткой, но при этом неясной.

— Интонация?

— Да, — еще кивок. — Стандартная процедура, реакция на звук, — отвечаю. — Фиксация происходящего и выявление потенциальной угрозы от участников.

Он щурится. Молчит. Я молчу тоже, даю ему время оценить ответ.

— Но… — начинает. — Но вы телохранитель, Джеймс. Не стенографист.

— Телохранитель должен знать, кто рядом с боссом и быть готовым предотвратить угрозу.

Саид наклоняется к столу, в его глазах — недоверие, но и небольшая растерянность.

«Поверил?».

— Ладно, — протягивает руку, берет чашку, двигает ко мне, — В ваших словах есть… логика. И я ценю вашу внимательность.

Я растягиваю губы в улыбке. Чуть-чуть. Потом беру чай, делаю глоток — горячий, насыщенный.

— Я просто делаю свою работу, Саид, — улыбаюсь уже нормально, по-человечески, как истинный британец — любитель хорошего чая. — И пытаюсь делать ее хорошо.

— Ну что же, — улыбается в ответ, но улыбка холодная. — Именно поэтому вы здесь.

Делаю еще глоток чая. Жду что будет дальше. Он опускает глаза — смотрит на столешницу, в которой отражаются потолочные лампы.

— Ну раз мы с вами выяснили, — поднимает взгляд, — что вы профессионал, то мне бы хотелось… задать вам еще один вопрос.

— Да? — ставлю чашку на блюдце, натягиваю серьезное выражение.

— Жюльетт, — говорит он вдруг, пристально глядя мне в глаза. — Вы ее хорошо знаете?

Моргаю.

«Кажется мы добрались до сути проблемы».

— Я не проверял ее тщательно. Поскольку вы дали мне понять, что она — ваше ближайшее окружение. Знаю только общую информацию: приехала три недели назад, одна из лучших танцовщиц клуба. Я вижу ее на сцене. Иногда — в коридорах.

— Не только, — поправляет Саид. — Мы с вами ужинали в Стамбуле — все трое: я, вы и она. И насколько помню, вы оставались с нею наедине, пока я отлучался. А когда я вернулся, вы молча сидели за столом. Вы ни о чем с нею не разговаривали? Без меня.

— Разговаривали, — киваю. — О достопримечательностях. Все в рамках протокола, поскольку распоряжений о вхождении в доверие я не получал.

— Вхождение в доверие? — повторяет. Как будто пробует на вкус. — Да… Таких распоряжений я не давал.

Киваю.

— Слушайте, Джеймс, — смеется, — А вы всегда так… точно формулируете?

— Приучен к точности.

— Понятно, — откидывается на спинку кресла. — Знаете, когда я нанимал вас, я думал: профессионал. Сухой. Предсказуемый, — пожимает плечами. — Но вы сложнее… — замолкает, смотрит куда-то мне за спину. — И она… она тоже… сложнее.

Резко переводит взгляд на меня. В упор. Буквально сверлит меня глазами.

— Сложнее? — приподнимаю бровь.

— Жюльетт… не такая, какой кажется. Вы не замечали?

— Я не присматривался.

— Ну да, — быстро соглашается он. — Не было такого распоряжения… Только вот мне почему-то кажется, что вы тоже могли заметить некоторые странности в ее поведении. Танцовщицы не осматривают помещение так будто ищут пути отхода…

На секунду замираю, потому что чувствую внутренний щелчок.

«Ты же это видел, Джеймс! Видел и понимал!»

Бар. Коридор. Стамбул. Грин. Книга. Молчание. То, как она слушает. То, как она врет.

Она не танцовщица. Она — зеркало.

Но я не могу этого сказать. Не могу кивнуть. Не могу даже моргнуть. Чтобы не подтвердить подозрений.

«Он ее подозревает!».

— Люди странные, — говорю вслух. — В Дубае особенно. Этот город заставляет вести себя не так как обычно ведут себя обычные люди.

Саид смотрит. Секунду. Две. Потом — кивает.

— Да. Наверное.

Садится ровно, берет чашку — он пока так и не сделал ни одного глотка — пригубливает, а потом аккуратно ставит обратно.

— Ну что же, — откашливается, — Пожалуй мне все ясно. Можете идти, Джеймс. Будем считать, что у нас просто обычный разговор перед обычной сменой. И… присматривайте. За всеми. Даже за теми, кто, казалось бы, не требует присмотра.

— Принято.

Встаю. Разворачиваюсь. Выхожу. Дверь закрывается. Иду по коридору. Шаг ровный. Дыхание ровное. Внутри — файл открывается сам.

Факт 1: Саид не спрашивает про нее из ревности. Он спрашивает из расчета.

Факт 2: Он уже копает. Не только под меня. Но и под нее?

Факт 3: Если он копает под нее — он найдет трещину. А если найдет трещину — закроет ее. Или уберет источник.

Факт 4: Она — не танцовщица. Это ясно теперь не мне одному.

Выхожу на улицу. Дубай — жара, свет, движение. На крыльце курит бармен. Подхожу, прошу сигарету. Он дает, потом протягивает зажигалку. Закуриваю. Не курю обычно, но сегодня — нужно. Дым в лицо на секунду — ветер сдувает сразу. Думаю о ней. О Стамбуле. О том, как она взяла мою руку. О том, как молчала. О том, как пахла тем вечером.

«Она работала. В Стамбуле. С Саидом».

Это была работа. Не слабость. Не предательство.

«Работа».

И мне становится… тихо. Не легче. Не тяжелее. Просто — понятно.

Она такая же.

Выбрасываю сигарету, захожу обратно. Присматривать. За всеми.

В том числе — за ней.

И за тем, кто копает под нее.

Глава 21

Жюльетт. Дубай. Тот же день.

Вечер в клубе. Я за кулисами. Механически проверяю крепления, поправляю шпильки, слушаю, как бас бьет в пол. Тело работает, голова — где-то… черт его знает где. Выхожу в коридор. Иду в зал — традицию глотнуть шампанского никто не отменял. Даже все эти треволнения не лишат меня этого глотка!

И, конечно, сразу же натыкаюсь на него. Идет вдоль стены, чуть в тени. Плечи расправлены, взгляд сканирует зал. Фиксирует выходы. Считает людей.

Видит меня. Сердце проваливается куда-то в желудок и стучит там изо всех сил.

«Скажи. Предупреди. Скажи: будь осторожен, он копает».

Но язык каменеет. Сказать «копает» — значит выдать профессиональный рефлекс. Танцовщица говорит «странный», «беспокоится», «мне кажется». Она не оперирует терминами. Она не мыслит схемами.

А я — мыслю.

«Так, дорогая, думай! Думай как и что ему сказать!».

— Привет, — вылетает из меня.

— Жюльетт, — кивок. Взгляд скользит по моему лицу, как будто что-то фиксирует или оценивает. Но не задерживается ни на чем конкретном — просто — считывает.

— Как день? — спрашиваю.

«Бред. Полный, непрофессиональный бред».

— Стандартно. Ты как?

— Репетиции, — улыбка. Фальшивая, но отработанная до автоматизма. — Ничего нового.

Еще кивок, потом отводит взгляд.

— Увидимся, — разворачивается. Продолжает обход своим ровным шагом со своей ровной спиной.

Я стою, смотрю ему вслед не выдатього, что внутри — сирена.

«Он не услышал предупреждения».

«Ты его и не сказала…».

Вечернее шоу наконец-то заканчивается. Собираюсь, заказываю такси, еду домой: лифт, пятый этаж. Захожу в квартиру, бросаю сумочку на пуфик и подхожу к окну: два часа ночи, а город за окном все еще гудит.

«Тебе нужно его предупредить, Жюльетт. Иначе…».

Отхожу от окна, присаживаюсь на край стула.

«А что иначе? Какое тебе дело до его реальной жизни! Он тебе ничего не сказал!».

«Но и ты — ты тоже врала…».

Но с чем идти?

«Привет, я знаю что ты не тот за кого себя выдаешь. И не только я — Саид тоже»?

Нет. Во-первых, я ничего не знаю, во-вторых, я просто танцовщица и не должна знать таких вещей. В-третьих…

«А если сослаться на Саида? Что он задавал вопросы. И я стала… беспокоиться».

Плохо. Беспокойство — это привязанность, а привязанность — слабость… Да и после того, как он посмотрел на меня в Стамбуле… после того, как он понял, что я и Саид… И потом со мной вообще не разговаривал про Саида лучше вообще молчать.

«Вот именно! Он тебя игнорирует, а ты его предупреждать собралась? Что за глупости, Жюльетт!».