«Ещё одна».

Что это значит? «Ещё одна попаданка»? «Ещё одна», вешающаяся ему на шею? «Ещё одна диковинка», о которой весь двор будет судачить неделю, а потом забудет?

Анна стиснула зубы. Сжала кулаки под в складках юбки (хорошо, что никто не видит). Выдохнула. Медленно, через нос, как учили на курсах по управлению гневом, которые она проходила после второго разрыва.

— Нассся, — прошептал кто-то справа.

Анна скосила глаза. Две фрейлины, прильнув друг к другу, перешёптывались за веерами. Голоса были едва слышны, но девушка разобрала каждое слово.

— …говорят, он разбил уже десятки сердец, — шептала одна, блондинка в голубом. — Графиня де Лак ушла в монастырь после того, как он провёл с ней ночь и не женился. А леди Эстель…

— А леди Эстель, — подхватила вторая, брюнетка с остреньким носиком, — до сих пор хранит его перчатку. Прошло два года! Говорят, она плачет каждую ночь. —женщины противно захихикали.

— Но как можно не влюбиться? — вздохнула блондинка. — Он же…

— Не произноси вслух, — шикнула брюнетка. — Услышит кто — засмеют. Но… да. Невозможно.

Анна отвернулась и уставилась в стену. Гобелен с вепрем вдруг показался ей невероятно интересным.

Невозможно не влюбиться.

Она вспомнила отца. Красивого, обаятельного, с той же ленивой усмешкой и привычкой смотреть на женщин как на развлечение. Он говорил маме «родная», когда хотел что-то получить. Он дарил цветы, когда возвращался после ночных отлучек. Он улыбался — так же, как этот граф. Уверенно. Снисходительно. И все вокруг говорили маме: «Какой у тебя муж, тебе же повезло». А мама страдала. А потом запила так, что её пришлось откачивать в реанимации.

Невозможно не влюбиться.

— Идиоты, — прошептала Анна. Настолько тихо, что даже Форин не услышал — только шевельнулись губы.

Она посмотрела на графа. Он стоял вполоборота к ней, слушая советника, и не глядел в её сторону. Ни разу. Даже краем глаза. Будто она была пятном на свежевымытом полу.

И в этот момент, чётко, ясно, как формулировку задачи на экзамене, Анна мысленно произнесла:

«Правило № 1. Не влюбляться в графа. Ни при каких обстоятельствах».

Она повторяла это снова и снова, как молитву, как заклинание, как клятву, которую даёшь себе перед прыжком в ледяную воду:

Не влюбляться. Не смотреть. Не думать. Не фантазировать. Не ловить себя на том, что запоминаешь, как падает прядь волос на его лицо. Не замечать, как играют мышцы под камзолом, когда он поворачивает голову. Не обращать внимания на голос — низкий, чуть хриплый, как кофе с коньяком.

Не влюбляться.

— Леди Анна, — окликнул её Форин. — Вас представляют.

Она подняла голову, улыбнулась — той самой улыбкой, которую отрабатывала в институте: «я спокойна, я дружелюбна, я хочу с вами сотрудничать». Сделала шаг вперёд.

И не посмотрела на графа.

Ни разу.

Она не знала (и не узнает ещё долго), что граф Леонард, продолжая разговор с советником, краем глаза следил за ней.

Что он заметил, как она стиснула кулаки в складках юбки. Как дёрнулась щека, когда он сказал «ещё одна». Как она отвернулась к гобелену с таким видом, будто вепрь был интереснее всего, что происходило в этом зале.

И что он подумал тогда — впервые за много лет — странную, почти неприличную мысль:

«А эта… не такая, как другие».

Но этого Анна не знала.

Она шла к трону, повторяя Правило № 1, и твёрдо верила, что сможет его соблюсти.

В конце концов, она же умная женщина.

Правда?

Глава 4. Иллюзия внимания

Ужин в большом зале Цитадели начался с фанфар.

Буквально — четыре трубача в красно-золотых ливреях дули в медные трубы так усердно, что у Анны заложило уши. Она сидела на изящно выкованной скамье с мягкими подушками в середине длинного стола, между грузным советником, пахнущим луком и потом, и молчаливой дамой в чёрном, которая за весь вечер не проронила ни слова.

Перед собой Анна обнаружила тарелку — фарфоровую, грубую, но чистую. Слева нож. Справа — ложка. Вилки не было. Анна мысленно поприветствовала другой мир со всеми его прелестями.

— Суп, — прошептала женщина в чёрном, указывая на миску, которую поставил перед Анной слуга. — У вас «свиное рыло», — спокойно констатировала женщина.

Аня выпучила глаза смотря на женщину, та с интеллигентным видом продолжила:

— Вы можете загадать желание…

Девушка окончательно, потеряв нить разговора ответила:

— Спасибо, — и взяла ложку.

Суп оказался густым, тёмно-бордовым, Аня положила прибор в бульон, и из воды вынырнул свиной пяточек. Девушка дернулась. На лице возникла гримаса отвращения. Присмотревшись она поняла, что это не настоящий пяточек, а что-то напоминающее репу с дырками в виде носа поросенка. И всё щедро сдобрено укропом. До неё дошло, что это вероятно, что-то вроде ритуала.

— Вам повезло, свиное рыло, редкий овощ, кому попадается, тот может загадать желание, и оно исполнится — сказал мужик рядом.

Аня со вздохом покачала головой с знак согласия. Однако в мимике небело радости.

Девушка с отрешенным видом попробовала суп. И с удивление обнаружила, что он вполне съедобен. А когда она откусила «свиное рыло», то мир и вовсе ушел из-под ног, такой вкус, она не вкушала никогда в своей жизни, это было невероятно и ни с чем не сравнимо. И желание, которое она загадала, было простое: «Что бы ей почаще попадалось свиное рыло в супе».

Она ела, сосредоточенно, методично, не поднимая глаз. Ложка — рот. Ложка — рот. Жёсткая дисциплина человека, который привык есть быстро и без разговоров, потому что в студенчестве на обед давали пятнадцать минут. И в целом она привыкла не церемонится. Поела и пошла, это было её девиз по жизни.

Но краем глаза она видела его.

Граф Леонард де Винсэ сидел прямо, напротив.

Через весь стол. В двух метрах, достаточно близко, чтобы разглядеть каждую складку его камзола, и достаточно далеко, чтобы делать вид, что не замечаешь. Он занял место в центре противоположной скамьи — там, где свет падал на лицо ровно, без теней, как на портрете. Анна подозревала, что выбор места был неслучаен.

Теперь он смотрел на неё. Изучал.

Не всё время. Иногда отводил глаза, чтобы ответить соседу слева (толстый вельможа в пурпурном) или сделать глоток из кубка (серебро, с рубином на крышке). Но каждый раз, когда взгляд возвращался, он упирался в неё. Изучал. Нет, не так — сканировал. Медленно, от макушки до ключиц (ниже стол не позволял), задерживаясь на лице чуть дольше, чем требовалось.

Анна не поднимала глаз.

Ложка — рот. Ложка — рот. Суп заканчивался, быстрее чем у всех, и это было плохо, потому что, когда тарелка опустеет, ей придётся поднять голову и встретиться с ним взглядом. Или не придётся — можно смотреть в стену. Или в окно. Или в свечи.

Свечи. Их было много. Медные канделябры с десятками тонких восковых столбиков, оплывших, наклонившихся, кое-где дымящих. Свет был жёлтым, тёплым, он делал лица мягче, сглаживал морщины и добавлял золота в волосы. Анна ненавидела этот свет. В нём даже она выглядела… ничего.

Девушка допила суп — остатки бульона со дна, притворяясь, что занята. Поставила ложку.

И по инерции, случайно подняла глаза. Так к сожалению, бывает, когда не хочешь смотреть на кого-то, но взгляд сам собой предательски, не слушается и делает-то, что ему заблагорассудится.

Граф улыбался.

Та самая, ленивая, полунасмешливая улыбка, которая говорила: «Я знаю, что ты заметила, как я смотрю. Тебе интересно. Я знаю, что ты тоже будешь смотреть на меня. Я ждал. Продолжай». Его лицо в мерцании свечей выглядело выточенным — острые скулы, чёткая линия подбородка, среднего размера губы. На виске пульсировала синяя жилка — единственная деталь, напоминавшая, что он живой, что под этой матовой кожей течёт кровь.

«Вот я так и знала. Чертов нарцисс! Привык, что все, кто ему нужен для взаимодействия становятся игрушкой в его руках. Копия моего папаши», — тут же пронеслось в голове Анны. Она уж слишком хорошо знала этот типаж. Долгие годы Аня являлась сторонним наблюдателем, того как её отец маневренно, играючи, использует в своих интересах, любого кто попадал под его очаровательное влияние. И казалось только она одна видит, что скрывается за маской, этого прекрасного мужчины.