Она протянула руку, чтобы закрыть фолиант в полном разочаровании. Хотя она скорее переложила на книгу свою чувства, которые вспыхнули от воспоминаний о семье.

Её пальцы коснулись края страницы.

И в тот же миг линии на схеме начали светиться.

Сначала Анна решила, что у неё начались галлюцинации — от недосыпа, от кофеина (которого она пила литрами), от возраста (ей было двадцать семь, но чувствовала она себя иногда на все сто). Она моргнула. Свет не исчез. Он стал ярче.

Синий.

Не лазурный, не небесный, не тот, что бывает в зимнем небе за час до рассвета. А глубокий, насыщенный, почти фиолетовый у краёв — такой цвет бывает у пламени горелки, когда в неё подмешали медь. Он лился из линий, из символов, из самих прожилок на странице, которые теперь пульсировали явно, отчётливо — как вены на шее бегуна после марафона.

— Что за… — выдохнула Анна и попыталась отдёрнуть руку.

Не вышло.

Пальцы приклеились к странице. Не физически — не было ни клея, ни липкости. Просто Анна не могла разжать хватку. Её рука замерла, будто превратилась в камень.

Свет выплеснулся со страницы и пополз по столу — вверх, к локтю, к плечу. Он был холодным. Обжигающе холодным, как касание металла на морозе. Анна открыла рот, чтобы закричать — но воздуха в лёгких почему-то не оказалось.

Пространство вокруг неё изменилось.

Зал архива — стеллажи, лампы, запах пыли и веков — размылся, поплыл, будто кто-то налил воды в акварельный рисунок. Краски смешались: тёплый жёлтый света стал синим, серый бетон стен — чёрным, и только стол под её руками оставался твёрдым, реальным.

Девушка почувствовала, как сознание покидает её, и она падает лицом в фолиант.

Последнее, что Аня почувствовала, проваливаясь во тьму, был запах.

Больше не пахло запахом библиотеки.

Воск — тёплый, сладковатый, от сотен горящих свечей. Ладан — пряный, душный, почти приторный. Старая, застоявшаяся вода. Шерсть, мокрая. И ещё что-то металлическое, неуловимое, отчего покалывало в носу — магия? Анна не знала, как пахнет магия, но сейчас была готова поспорить, что именно так.

Глава 2. Пол, свечи и архимаг

Сознание возвращалось частями.

Сначала — холод. Не тот, который пробирает до костей постепенно, а который бьёт — резко, подло, как пощёчина. Он шёл снизу, от спины, от затылка, от ладоней, прижатых к чему-то твёрдому и шершавому. Каменный пол. Анна поняла это ещё до того, как открыла глаза. Холодный каменный пол не собирался греть залётных гостей.

Потом — звуки. Гулкий шёпот нескольких голосов, перебивающих друг друга. Шелест плотных тканей — не джинсовых, не хлопковых, а тяжёлых, ворсистых, которые слышны, когда ходишь. Чей-то нервный кашель. И далеко, высоко — звон, будто где-то под потолком терлись друг о друга стеклянные палочки.

И только потом — свет.

Она открыла глаза.

Потолок находился метрах в двадцати над ней.

Это было первое, что она увидела — и первое, что заставило её внутренний голос заглохнуть на целых три секунды. Каменные своды, пересекающиеся нервюрами, уходящие вверх, как рёбра гигантского животного. Между ними — витражи. Огромные, почти во всю стену, залитые лунным светом, который проходил сквозь цветное стекло и ложился на пол цветными пятнами — киноварь, ультрамарин, изумрудная зелень.

Фигуры на витражах были смутно знакомыми: бородатые мужчины в мантиях, крылатые змеи, пылающие сферы, женщины с рогами или коронами (Анна не разобрала). В центре — огромное дерево с корнями, уходящими вверх, и кроной, растущей вниз. Перевёрнутый мир.

Анна моргнула.

— Самое интересное, — сказал кто-то рядом, — что витражи не повторяются. Двадцать семь окон, двадцать семь уникальных сюжетов. Магистр Форин утверждает, что это не просто декор. Это карта. Или пророчество. Или история мира, записанная в стекле.

Голос был мужским, молодым, с лёгкой хрипотцой и улыбкой в конце фразы.

Анна медленно приподняла голову.

Она лежала на каменном полу в центре огромного зала. Вокруг неё — круг, выложенный тёмным камнем, с выгравированными символами, которые пульсировали слабым синим светом. Теми самыми, что горели на страницах фолианта. Только здесь они были вписаны в пол, как в древнюю карту.

Вокруг круга стояли люди.

Их было пятеро или шестеро, Анна не сразу пересчитала — голова кружилась, и каждый объект расплывался на миг, прежде чем обрести чёткость. Мужчины в длинных тёмных одеждах, расшитых серебряными нитями. Женщина в зелёном платье с высоким воротником. Седой стражник с алебардой — нет, с чем-то более замысловатым, что напоминало помесь копья и молнии из детских рисунков.

Они смотрели на неё.

Некоторые — с любопытством. Одна женщина в синем бархатном платье, с черными волосами, убранными в высокую красивую прическу. Пухлыми красными губами, с мушкой. И зелеными глазами — с откровенным страхом и отвращением смотрела на девушку, будто Анна была дохлой крысой, которую принесли на званый ужин. Молодой мужчина в очках (стекла закруглённые, оправа медная) — с научным интересом, склонив голову к плечу.

Но всех их перекрывал тот, кто стоял ближе всего к кругу.

Пожилой мужчина с посохом.

Анна никогда не видела живых архимагов. В её мире их рисовали на обложках фэнтези романов (которые она, разумеется, принципиально не читала, хотя на четвёртом курсе тайком проглотила весь цикл про тёмного властелина). Но этот… этот выглядел так, будто сошёл с гобелена, который пятьсот лет висел в сыром подвале.

Он был высок — даже сгорбленный, даже опирающийся на посох, он возвышался над остальными. Лицо — сеть глубоких морщин, каждая из которых могла рассказать отдельную историю. Борода — длинная, седая, с жёлтым налётом у губ (курит трубку? или что они здесь курят?). Глаза — светлые, почти белые, но не выцветшие, а какие-то… прозрачные. Словно он смотрел не на неё, а сквозь неё. И видел то, чего не видела даже она сама.

Одежда — тёмно-синяя мантия, подбитая мехом, поверх — кожаный пояс с подвешенными флаконами, свитками и маленьким кошельком, который мелодично позвякивал. На груди — амулет: серебряный круг с руной (или буквой?) в центре.

Посох — чёрный, потемневший от времени, с навершием в виде распустившегося бутона — или раскрытой пасти — Анна не решилась разглядывать.

Старик смотрел на неё спокойно. И чуть заметно улыбался.

— Ну наконец-то, — сказал он голосом, хриплым, но добрым. — Потому что ложиться на холодные камни — это, знаете ли, верный способ заработать воспаление лёгких. А у нас тут с врачевателими напряжённо.

Анна села.

Это было не просто движение — это был акт воли, преодоление сотни сигналов тела, которые кричали: «лежи, кружится голова, может, это сон, закрой глаза и проснись в своей постели». Но Анна не была из тех, кто прячется под одеялом. Она была из тех, кто идёт на звук — даже если звук ведёт в пропасть.

Мир качнулся, выровнялся и замер.

Она оглядела себя — руки, ноги, грудь, голова на месте. Джинсы. Свитер. Кроссовки. Поверх кроссовок — странная сероватая пыль, похожая на пепел. Мобильный телефон (разряжен, чёрный экран) в кармане джинсов. Пачка орехов (чудом уцелела) в другом кармане.

— Всё при мне, — пробормотала Анна хрипло. Горло саднило — будто она кричала во сне. Или будто кто-то сжал его невидимой рукой, когда тащил сквозь…

Она не знала — сквозь что точно: портал, ворота, магические двери?

— Что тут происходит?, — она подняла голову и посмотрела прямо на в глаза седого старика. — Вы мне объясните? — Анна была удивительна рассудительна в минуты тревоги, а вот в минуты спокойствия, не редко мандражировала, словно опасалась приближающейся бури, при затишье.

Старик моргнул. Впервые за эту встречу он выглядел… удивлённым.

— То есть, — переспросил он, — не «где я?», не «какого чёрта?», не жалоб на головокружение и тошноту? Просто «объясните»?

— Я уже поняла, что не дома, — Анна отряхнула джинсы от пепла. Движение вышло автоматическим, почти бытовым — будто она стряхивала крошки с колен после обеда. — Потолок двадцать метров, витражи с перевёрнутыми деревьями, и вы, — она кивнула на группу наблюдателей, — похожи на массовку исторического фильма со средним бюджетом. Так что вопрос «где» — избыточен. Вопрос «почему» и «как вернуться» — приоритетны.