Анна взяла яблоко. Взяла свечу. Внесла в комнату, закрыла дверь на щеколду.

Села на кровать, надкусила яблоко.

Сладкое. С хрустом. Сок потек по подбородку.

Она доела яблоко до сердцевины, зажгла свечу, поставила на столик у окна.

И долго сидела в темноте, глядя на живой огонь и думая о том, что забыла написать Правило № 2: не принимать от него яблок.

Анна усмехнулась собственной глупости, задула свечу и лёгла спать.

Яблочный привкус остался на губах.

Глава 7. Сломанная маска

Ночь в крыле графа оказалась совсем не такой, как представляла себе Анна.

Она думала, что провалится в сон мгновенно — как в пропасть.

Но сон не принёс покоя.

Он был тягучим, липким, как смола. Ей снился портал — не статичный разлом в воздухе, а живой, дышащий, как зверь. Он шевелился. Звал. А за ним — тени. Длинные, искажённые, без лиц. Они бежали за ней по коридорам, которых не было в замке. Она падала, вставала, снова бежала — но двери закрывались, стены сжимались, а крик застревал в горле.

И вдруг —

Она резко распахнула глаза.

Комната погружена во тьму. Сердце колотится, как будто хочет вырваться. Дыхание — короткое, сбитое.

Её разбудил, чей-то крик.

Сначала она подумала, что ей показалось.

Какой-то звук. Тихий, горловой, похожий на стон. Или на всхлип. Или на то, как человек пытается дышать, когда ему не хватает воздуха.

Анна замерла.

Стон повторился. Медленный, сдавленный. И после него — глухой удар, будто что-то тяжёлое ударилось о стену. Или кулак — о камень.

Она села на кровати. Сердце колотилось где-то в горле. Разум кричал: «Ложись. Не твоё дело. Не входи». А тело уже поднималось, само, помимо воли.

Тишина.

Потом — ещё один звук. На этот раз членораздельный, но разобрать слова было невозможно. Оборванная фраза. Всхлип? Нет. Скорее — рык. Злой, отчаянный, брошенный в пустоту.

И снова — тишина.

Анна не думала. Она просто встала, накинула шаль на плечи, толкнула дверь и вышла в коридор.

Тот был тёмен — горел только один факел в дальнем конце, у лестницы. Пол каменный, холодный. Анна ступала босиком, стараясь не шуметь. Пальцы ног леденели.

Дверь графа была приоткрыта.

Не заперта. Не захлопнута. Приоткрыта — ровно на столько, чтобы в щель пробивался слабый, тёплый свет. Камин. В комнате графа горел камин — ярко, не экономя дрова.

Она подошла. Остановилась. Пальцы сами легли на дерево двери, на холодную бронзовую ручку.

Не входи, — шепнул внутренний голос. — Он не просил помощи. Он вообще не хотел, чтобы ты тут была.

И это были твои слова «не входи без стука», — напомнил другой голос, более ироничный. — Но ты ведь не стучишь, Аня. Ты просто… заходишь.

Она заглянула.

Комната графа была огромной — в три раза больше её собственной. Высокий стрельчатый потолок, гобелены на стенах, массивная кровать под балдахином. Мебель из тёмного дуба. На столике у окна — раскрытая книга, оплывшая свеча, кубок с остатками вина.

Но Анна не смотрела на мебель.

Она смотрела на него.

Граф Леонард де Винсэ сидел на полу перед камином.

Нет, не так. Он не «сидел» — это слово звучало слишком спокойно, слишком обыденно. Он лежал, почти, опёршись спиной о каменную кладку очага, вытянув ноги. Голова его была опущена, лоб упирался в сцепленные пальцы рук. Локти — на коленях. Плечи — ссутулены, по-стариковски, будто он нёс на них тяжесть, которую никто не видел.

Волосы — распущены, падают на лицо, закрывая его. Одежда — простая, тонкая рубашка, расстёгнутая на груди. Воротник сбит набок. Сапог нет. Камзола нет.

Он не двигался. Не стонал. Не бился о стены. Он просто замер, обхватив голову руками, как человек, который пытается удержать её от взрыва.

Анна задержала дыхание.

Это было неправильно. Весь образ — насмешливый, уверенный, ленивый граф-ловелас — разбивался об эту картину, как лёд о камень. Он должен был сидеть в кресле с кубком и усмешкой. Должен был дразнить её, провоцировать, говорить гадости.

А не сидеть на холодном полу в расстёгнутой рубашке и трястись.

Она заметила — плечи его дрожали. Не от холода (камин пылал, в комнате было жарко). От чего-то другого. От того, что он пытался сдержать. От боли.

— Ваше сиятельство? — тихо, почти шёпотом, позвала Анна.

Голос прозвучал в тишине как выстрел.

Граф поднял голову.

Движение было резким, почти судорожным. Он не услышал — он почувствовал её присутствие кожей, той самой охотничьей, магической интуицией, которая всегда держала его настороже. И теперь — подвела. Потому что он не заметил, что дверь открыта.

Их взгляды встретились.

Анна увидела его лицо и замерла. Оно было… другим.

Не надменным. Не насмешливым. Не ленивым. Растерянным. Потерянным.

Три секунды.

Они смотрели друг на друга три секунды. Анна — с ужасом, потому что видела то, что не должна была видеть. Он — сначала с недоумением, потом с узнаванием, потом — с чем-то страшным, диким, что мгновенно превратило его лицо в маску гнева.

— Вон! — крикнул он.

Голос сорвался — сел, стал хриплым, чужим. В этом «вон» не было аристократической холодности. Была боль. Стыд. Ярость — не на неё, на себя.

— Вон! — повторил он, вскакивая на ноги. Движение было резким, неуклюжим. — Я сказал — вон!

Он не кричал. Он рычал.

Анна отшатнулась, сделала шаг назад, наткнулась плечом на косяк. В груди колотилось — так часто, что трудно было дышать.

— Я… простите, — выдохнула она и вылетела в коридор, не закрыв за собой дверь.

Она бежала. Босиком по холодному камню, в ночной рубашке, с развевающейся шалью. Бежала не от страха — от неловкости. От чувства, что подсмотрела чужую тайну, которую не имела права видеть.

Влетела в свою комнату, заперла дверь на щеколду (дрожащими руками, с третьей попытки). Привалилась спиной к дереву и сползла на пол.

Сердце колотилось, как бешеное.

Она сидела на холодном полу, прижав колени к груди, и пыталась успокоить дыхание. В голове крутились обрывки — его лицо, его глаза, его голос «Вон!».

Не надменный. Не ленивый. Сломленный.

Что с ним случилось? — подумала Анна. — Что может заставить человека — такого сильного, такого уверенного — сидеть на полу?

Она сжала пальцы в кулаки.

Не твоё дело. — Она повторила это про себя три раза. — Ты здесь на три месяца. Ты не его психотерапевт. Не его друг. Не его… Она запнулась.

Не его женщина.

Правило № 1, — напомнила она себе. — Правило № 1. Никакой романтики. Никакой жалости. Жалость — это первый шаг к…Ну конечно, она вспомнила мать. Она вечно его понимала и жалела. И жалела бы и дальше, не найди он себе уже другую, и не подай на развод сам.

Анна закрыла лицо руками.

— Нет, — прошептала она в ладони. — Нет. Он ловелас. Он разбил десятки женских сердец…

Она не договорила.

Потому что вспомнила его глаза — не когда он кричал «Вон!», а когда они смотрели друг на друга в ту самую секунду. В ту единственную секунду до того, как он надел маску обратно.

Она видела в них была пустота.

Огромная, чёрная, всепоглощающая пустота человека, который не знает, как жить дальше. И это чувство, ей было знакомо.

Анна подняла голову.

За стеной было тихо. Ни шагов, ни стонов, ни ударов.

Она встала, подошла к кровати, села. Посмотрела на дверь. На щеколду, которую заперла сама.

— Правило № 1, — сказала она шепотом.

Она легла, натянула одеяло до подбородка и закрыла глаза.

Сон не шёл ещё долго. Перед глазами стояло его лицо.

И Анна, засыпая, поймала себя на мысли, что впервые за много лет ей захотелось кого-то обнять.

Глава 8. Первое уважение

Утром Анна проснулась разбитой.

Она долго лежала, глядя в потолок, прокручивая в голове события прошлой ночи. Может, это был сон? Может, ей показалось?