Но глаза графа — красные, с припухшими веками — стояли перед ней с пугающей отчётливостью. Не сон.

Она оделась медленнее обычного. Долго расчёсывала волосы, хотя они уже были расчёсаны. Тянула время.

Что я скажу ему при встрече? — думала она. — «Простите, что вломилась без стука»? «Я не хотела вам мешать, ваше сиятельство»? Или ничего не скажу, сделаю вид, что ничего не было?

Ничего не было, решила она.

Завтрак прошёл в молчании. Граф не появился — Люсьен сказал, что его сиятельство «решает вопросы с королевским советом». Анна осталась одна в библиотеке, перебирала хроники дома Винсэ и пыталась не о чем не думать.

Не думать не получалось.

К полудню пришёл посыльный — мальчишка лет двенадцати, в ливрее с гербом Вермонта (перевёрнутое дерево, как на витражах). Поклонился, протянул свиток.

— Магистр Форин просит вас пожаловать в тронный зал. Придворный совет. Ваше присутствие необходимо для… — он заглянул в бумажку, — «документального подтверждения статуса».

— Статуса? — переспросила Анна.

— Чтобы официально засвидетельствовать, что вы — попаданка, а не шпионка соседнего королевства, — мальчишка ухмыльнулся. — Обычная процедура.

Анна вздохнула, отложила хронику, поправила платье и пошла за посыльным.

— А граф будет? — спросила она в спину мальчишке.

— Граф де Винсэ уже там, — ответил тот. — Он член совета.

Она не знала, чего боится больше: того, что граф будет смотреть на неё с обычной насмешкой, или того, что он будет делать вид, что между ними ничего не случилось. И то, и другое было невыносимо.

Но выбора не было.

Тронный зал сегодня выглядел иначе, чем в день её первого появления. Свет падал из окон ровно, без торжественности. Трон пустовал — королева по-прежнему была «не совсем здорова». Вместо неё на возвышении сидел советник в чёрной мантии — тот самый, толстый, краснолицый, с брылями. Рядом — ещё трое. И граф.

Он стоял у колонны, скрестив руки на груди, и смотрел в окно. Делал вид, что происходящее его не касается.

Анна вошла под перешёптывания.

Придворных сегодня было больше — человек сорок, не считая свиты. И людей хватило, чтобы Анна почувствовала себя мухой под микроскопом. Взгляды — кто любопытный, кто враждебный, кто равнодушный. Дамы перешёптывались за веерами. Мужчины о чём-то судачили, не стесняясь — негромко, но достаточно громко, чтобы она слышала.

«…опять эти бестолковые попаданцы…»

«…ни черта магию не знаю…»

«…от неё зависят наши жизни…»

Анна стиснула зубы.

— Леди Анна, — провозгласил советник (его звали, кажется, лорд Корбин). — Благодарим, что нашли время посетить совет.

«Нашла время», — мысленно передразнила его Анна. — «Меня привели под конвоем».

— Рада быть полезной, — произнесла она вслух.

— Мы собрались, чтобы формально подтвердить ваш статус, — продолжил Корбин, разворачивая свиток. — По закону Вермонта, любое лицо, прибывшее через Перекрёсток Миров, подлежит регистрации, опросу и…

— И допросу, — перебил чей-то голос.

Анна обернулась.

Говорил молодой мужчина, стоявший в первом ряду. Высокий, худой, с острым крючковатым носом и маленькими масляными глазками. Одет — богато, в бархат и парчу, с гербом (три рыбы, переплетённые хвостами). На губах — ухмылка.

— Лорд Эстель, — представил его советник, поморщившись. — Глава дома Эстель. Прошу не перебивать.

— Я просто уточняю, — лорд Эстель сделал шаг вперёд, разглядывая Анну так, будто она была лошадью на ярмарке. — Потому что это важно. Дикарка из ниоткуда. Мы должны убедиться, что она не опасна и не заразна.

В зале повисла тишина. Кто-то хихикнул.

Анна почувствовала, как кровь прилила к щекам.

— Дикарка? — переспросила она, стараясь, чтобы голос звучал ровно.

— Ну да, — лорд Эстель развёл руками. — Вы не знаете наших обычаев. Не говорите на нашем языке (хотя она говорила, и неплохо — но он, видимо, имел в виду что-то другое). Пришли неизвестно откуда. Кто за вас поручится?

Анна выдохнула, вот поэтому первое, что она просила, это были документы. С ними она чувствовала себя уверенно. И готова была продемонстрировать свою уверенность, этому грубияну. Но не успела.

— Я поручусь, — тихо сказал кто-то.

Голос был холодным, как лёд в феврале.

Граф Леонард отлепился от колонны и сделал шаг вперёд.

Не торопясь. Неспешно. Как кот, который решил поиграть с мышью, но ещё не выбрал, какой лапой ударить. Его лицо было непроницаемым — ни усмешки, ни гнева. Только глаза — те самые, серые с искрами — полыхали золотом.

Он подошёл к лорду Эстель и остановился в полуметре от него. Посмотрел сверху вниз (на полголовы выше). Сложил руки на груди.

— Вы что-то сказали, лорд Эстель? — спросил граф. Голос — мягкий, почти ласковый. Таким голосом разговаривают с ребёнком перед тем, как отшлёпать. — Повторите. Я, кажется, не расслышал.

Лорд Эстель побледнел. Его масляные глазки забегали.

— Я… я только спросил… кто поручится…

— Я поручусь, — повторил граф. Теперь в его голосе появилась сталь. Холодная, тонкая, как лезвие бритвы. — Леди Анна находится под моей личной защитой. И под моим поручительством. Если вы, лорд Эстель, сомневаетесь в её порядочности — вы тем самым сомневаетесь в моей.

Тишина стала плотной, как стена.

— Я… я не хотел… — залепетал лорд Эстель.

— Умные люди обычно не хотят того, о чём потом жалеют, — перебил граф. — Вы умный человек, лорд Эстель?

— Я… да… то есть…

— Вот и отлично, — граф улыбнулся. Зубы сверкнули в свете зала. —Он повернулся и пошёл к Анне. Лорд Эстель остался стоять, бледный, с открытым ртом. Придворные переглядывались, но никто не смел издать ни звука.

Леонард взял Анну за локоть — вежливо, не больно, но так, чтобы не вырвалась. Он наклонился и тихо, что бы слышала только она заговорил с ней:

— Всё в порядке? — сказал он, и в его голосе не было обычной насмешки. Только усталость.

— Да, — ответила Анна.

— Ненавижу, когда трогают моё.

Анна замерла. Внутри что-то ёкнуло — не от радости, от странного, липкого чувства, которое она не могла распознать.

— Ваше? — переспросила она. — Я не вещь.

Граф посмотрел на неё. Усмехнулся — не той, ленивой, а короткой, почти печальной усмешкой.

— Моё подопечное лицо, — поправил он. — Не спутайте. Вы — под моей защитой по приказу магистра и короля. Если с вами что-то случится, мне придётся отчитываться перед Форином. А с ним ссориться — себе дороже.

— Так вы не ради меня. Ради себя.

— Разумеется, — он кивнул, не моргнув. — А ради кого же ещё?

Анна смотрела на него. На его лицо — бесстрастное, закрытое, с застывшей полуулыбкой. На глаза — спокойные, холодные, но где-то в глубине — то самое, что она видела ночью? Или ей показалось?

— Спасибо, — сказала она наконец. — Всё равно. Спасибо, что заступились.

— Не за что, — ответил граф и отошёл к колонне, снова скрестив руки на груди.

Анна стояла в центр зала, где советник Корбин, нервно откашлявшись, продолжил зачитывать бумаги. Она отвечала на вопросы — про имя, возраст, мир, профессию. Не смотрела в сторону графа. Но чувствовала его взгляд на своей спине — тяжёлый, изучающий.

Он заступился, — стучало в голове. — Почему? Не ради Форина. Форин даже не узнает, если бы он промолчал. Он заступился, потому что…

Я часть его личного образа, но он ко мне не имеет никакого отношения. Наоборот, он сам зачем-то связал нас перед знатью.

Потому что что?

Потому что ему не всё равно? Потому что он не выносит, когда кого-то унижают? Потому что он сам когда-то был унижен — и помнит?

Или, чтобы произвести впечатления? Этого она не знала. Поскольку отец её поступал иначе в подобных ситуациях, он винил мать: «Да, ты действительно сегодня неряшливо выглядишь»; «вот видишь, даже посторонние замечают, как ты себя ведёшь?»; «ты всегда втягиваешь меня в проблемы. Почему ты не можешь просто молчать и улыбаться?» — Анна вспоминала фразы отца.