Медленно, будто нехотя. Мышцы сплетались заново. Кровь переставала течь. Когти монстра оставили глубокие борозды, но они уже превращались из чёрных в розовые, из розовых в обычные царапины.

Девушка повернулась, к ним шёл Фориан.

— Регенерация, — выдохнул кто-то из магов.

Анна рыдала. Она не могла остановиться — слёзы текли по щекам, смешиваясь с кровью Леонарда, которая испачкала её руки, её рубашку, её лицо.

— Дурак, — всхлипывала она, обнимая его за шею, не обращая внимания на то, что рана ещё не затянулась до конца. — Ты дурак, ты идиот, придурок несчастный, зачем…?!

Леонард сначала не отвечал. Только дышал тяжело, с хрипом, прижимаясь лбом к её плечу.

— Твоя рана, — сказала Анна, касаясь пальцами его плеча. Кожа была целой. Только розовый шрам напоминал о том, что случилось минуту назад.

— Заживёт, — Леонард поморщился, поднимаясь на ноги. — Ты как? Сильно ударилась?

— А ты как думаешь? Ты меня отшвырнул, как мешок с картошкой.

Анна хотела сказать что-то колкое, привычно острое — защитная реакция, которую она оттачивала месяцами. Но вместо этого она просто обняла его снова — крепко, до хруста в рёбрах, утыкаясь лицом в его здоровое плечо.

Он погладил её по волосам.

Анна почувствовала, как его рука обмякла и упала.

Глава 14. Правило, которое стоит нарушить

В коридоре замка было тихо — из-за ночного нападения слугам велели экономить факелы, и Анна шла почти на ощупь, ведя рукой по каменной стене. Где-то далеко хлопали двери — Люсьен выпроваживал магов, королевский лекарь ругался на сквозняки, а Фориан... Фориан молчал, и это было страшнее всего.

Но сейчас Анне было плевать.

Она толкнула дверь в спальню Леонарда без стука.

Внутри горела одна свеча — на прикроватном столике, отбрасывая дрожащие тени на лицо графа. Он лежал на боку, обнажённый по пояс, с перевязкой из белого льна. Правой рукой он сжимал край простыни, левой — подушку, и, казалось, пытался убедить мир, что не чувствует боли.

Люсьен предупредил Анну, что несмотря на то, что раны Леонарда заросли, боль он будет чувствовать еще несколько дней.

— Ты должна спать, — сказал Леонард, не открывая глаз. — Третий час ночи.

— Как и ты.

Анна закрыла за собой дверь. Щелчок замка прозвучал слишком громко в повисшей тишине. Она подошла к кровати, краем глаза отмечая, что свечи в канделябрах не зажжены, шторы не задёрнуты — словно он ждал рассвета, боясь закрыть глаза.

Она подошла к его кровати.

Он смотрел на неё глазами с красными прожилками лопнувших сосудов, с такой усталостью, что Анне захотелось заплакать. Но она сдержалась. Слёзы сейчас были бы лишними.

— Сегодня я мог тебя потерять, — сказал он тихо.

Анна коснулась его лица. Пальцы скользнули по небритой щеке, по скуле, по тонкому шраму у виска. Он не отстранился. Наоборот, прикрыл глаза, будто это прикосновение было тем, чего он долго ждал.

Анна наклонилась, касаясь губами его лба. Кожа была горячей.

— Знаешь я нарушила своё главное правило., — прошептала она ему в висок.

— Какое?

— Не влюбляться в графа ни при каких обстоятельствах.

Леонард открыл глаза. В них больше не было усталости. Там разгоралось что-то новое — тёмное, жаркое, давно подавляемое.

Он ухмыльнулся.

— Анна у тебя есть последний шанс уйти, — предупредил он, но они оба понимали, что этого шанса у неё нет. Не было с той самой минуты, как она переступила порог его комнаты.

Леонард, превозмогая боль в перевязанном плече, рванул её к себе. Анна не устояла — потеряла равновесие и упала ему на грудь. Задев тем самым его плечо. Сильная боль пронзила Леонарда. Но он казалось не замечал её вовсе, а может в этот момент она ему только нравилась.

Анна почувствовала его.

Сквозь тонкую простыню, разделявшую их тела, под её бедром набухло всё его естество — твёрдое, горячее, нетерпеливое. Желание Леонарда было таким плотным, почти осязаемым, что она ощущала его каждой клеткой своего тела.

И её собственное тело ответило тем же.

Где-то внизу живота разлилась тянущая, сладкая тяжесть. Каждый миллиметр её кожи, прижатой к нему, горел. Соски затвердели, касаясь грубой ткани её ночной рубашки, и Анна прикусила губу, чтобы не застонать.

— Между нами никогда не было правил.

Он не ждал ответа. Его руки — сильные, властные — легли на её запястья, и Анна даже не успела пикнуть, как он перевернул их, словно она была не живым человеком, пушинкой.

Девушка оказалась на спине, прижатая к мягким простыням его тяжёлым, горячим телом. Грудь к груди. Бедро к бедру. И везде, где их кожа соприкасалась, вспыхивали искры.

Запах, исходящий от него, ударил в голову.

Не просто запах чистого мужского тела — нет. В нём было что-то первобытное, звериное. Гранит и гроза. Анна вдохнула глубже, и перед глазами поплыло — она чувствовала себя так, будто впервые в жизни действительно дышит.

Его рука — левая, здоровая — скользнула вниз, властно задирая подол её ночной рубашки. Тонкая ткань поползла вверх, скрипя и разрываясь, открывая сначала колени, потом бёдра, потом живот. Воздух комнаты коснулся разгорячённой кожи, и Анна выгнулась от этой лёгкой, щекочущей прохлады.

Но прохлада длилась недолго.

Его пальцы — тёплые, с грубыми мозолями от меча и упряжи — коснулись её бедра, медленно, почти мучительно неспешно двинулись вверх, очерчивая каждый изгиб. Анна замерла, не дыша. Каждое прикосновение оставляло на её коже огненный след.

Его ладонь легла на её грудь.

Девушка выдохнула — резко, со свистом, когда его пальцы накрыли её набухшую плоть. Он не сжимал, не торопился. Он просто держал её, будто взвешивая, изучая, запоминая.

— Ты дрожишь, — заметил он, и в его голосе прозвучала хриплая, почти звериная нежность.

— От холода, — соврала она, и он рассмеялся — тихо, опасно, будто раскат грома где-то вдалеке.

— Лжёшь.

Его большой палец медленно, мучительно провёл вокруг её соска — сначала по кругу, потом наискосок, потом снова, снова, каждый раз смещаясь всё ближе к центру. Анна выгнулась, вцепляясь пальцами в простыню. Её соски затвердели до боли, и когда он наконец коснулся самого кончика — легчайшим, почти невесомым движением — она не сдержалась.

Стон вырвался из её горла низкий, протяжный, такой откровенный, что ей стало стыдно на долю секунды. Но только на долю секунды. Потому что Леонард наклонился и прикусил её нижнюю губу — не больно, но собственнически, вбирая её стон в свой рот.

— Ещё, — прошептал он ей в губы. — Я хочу тебя слышать.

И его пальцы сжали её грудь сильнее, большим пальцем надавливая на сосок, вжимая его в ладонь, и Анна застонала опять — громче, свободнее, чувствуя, как где-то глубоко внутри разливается тягучее, сладкое тепло.

Он поцеловал её жарко и страстно — жадно, собственнически, будто боялся, что в следующую секунду она исчезнет. Его губы накрыли её рот, и Анна почувствовала вкус вина и чего-то родного, от чего кружилась голова.

Она ответила тем же — без стеснения, без робости, приоткрывая губы навстречу его языку. Леонард вошёл в неё медленно, дразняще, и Анна застонала в поцелуй, запуская пальцы в его волосы, притягивая ближе, пока между ними не осталось ни воздуха, ни сомнений.

Он то углублял поцелуй, почти грубо, то отстранялся на долю секунды, давая ей сделать вдох — и снова набрасывался, кусая её нижнюю губу, втягивая её дыхание в свои лёгкие. Поцелуи были неистовыми и долгожданными — каждый словно срывал печать с того, что они так долго прятали за ледяными взглядами и колкими фразами.

Анна чувствовала, как его рука скользнула ей на затылок, придерживая, не давая отстраниться. И она была благодарна — потому что отстраняться не хотела. Ни сейчас. Никогда.

Она забыла, где они. Забыла, что за дверью — враги и союзники, порталы. Забыла, что утром, возможно, придётся снова сражаться за жизнь.