Если мать критиковали — он либо защищаел себя, либо бросает её, как испорченный предмет.

Она вернулась в крыло графа поздно. Солнце уже село, и коридоры освещали факелы, отбрасывающие длинные, дрожащие тени. Люсьена не было — он ужинал в городе, с какими-то друзьями. Граф тоже не показывался.

Анна разделась, натянула ночную рубашку, села на кровать, поджав ноги. В комнате было темно — она не стала зажигать свечу. Сидела в темноте, глядя на отблески камина за приоткрытой дверью (свою дверь она оставила открытой — в библиотеке догорали дрова, и свет падал в щель).

Он мог промолчать. Мог сделать вид, что не слышит. Мог даже поддержать лорда Эстель — ради шутки, ради того, чтобы посмотреть, как она будет выкручиваться.

Но он не промолчал. Не сделал вид. Не поддержал.

Анна закрыла лицо руками.

— Дурак, — прошептала она. — Зачем ты это сделал? Теперь я думаю. Теперь я гадаю. Теперь я…

Она не договорила.

Потому что поняла, что впервые за долгое время ей не хочется объяснять его поступок рационально. Не хочется говорить: «он защищает свой ресурс», «ему нужна стабильная попаданка для портала», «он просто соблюдает правила».

Она хотела думать, что он заступился, потому что это было правильно.

Потому что он не выносит несправедливости.

Потому что под маской ловеласа и нарцисса скрывается кто-то другой.

И тут мыль ударила током.

Её отец как раз наоборот носил маску хорошего парня, доброго и внимательно. Он не выпячивал на показ, свой сложный характер. А наоборот представлял себя в самом лучшем свете.

Анна отняла руки от лица.

— Правило № 1, — сказала она громко, в пустоту. — Не влюбляться. Оно всё ещё действует.

Но голос её прозвучал неуверенно.

Она легла, повернулась на бок, глядя на щель в двери, где плясал огонь. За стеной было тихо.

Он заступился, — в последний раз пронеслось у неё в голове перед тем, как сон накрыл её тёмной, тёплой волной.

Зачем?

Она не знала ответа.

Но очень хотела узнать.

В комнате графа горел камин.

Он сидел в кресле — не на полу, не в расстёгнутой рубашке, а в полном облачении, даже сапоги не снял. В одной руке — кубок, в другой — кинжал. Он вертел его, смотрел на лезвие, но не видел его.

Он видел её лицо.

Тогда, в зале. «Ваше? Я не вещь». Как она сказала это — спокойно, без страха. Не поблагодарила сразу, не залепетала, не покраснела. Посмотрела прямо в глаза и спросила: «Ваше?»

Она не испугалась. Не обрадовалась. Не приняла это как должное.

Она разозлилась.

Его защита её разозлила.

Граф отхлебнул вина — кислого, терпкого. Поставил кубок.

— Странная, — сказал он вслух, и голос его прозвучал в пустой комнате глухо. — Очень странная.

Он подумал о том, что сказал ей: «Я не люблю, когда трогают моё». Это была правда. Но не вся.

«Моё» звучало как собственность. Как вещь. Но он не имел в виду вещь. Он имел в виду — человек, который находится под его защитой. Который почему-то стал ему небезразличен.

Он не знал, когда это случилось. Вчера, когда она застала его врасплох? Или сегодня, когда он увидел, как она стоит одна среди придворных, сжав кулаки, и не просит помощи?

Граф отложил кинжал, провёл рукой по лицу.

— Идиот, — сказал он себе. — Она — всего лишь попаданка. Она уйдёт через три месяца. Не влюбляйся. Не влюбляйся. Не…

Он не договорил.

Потому что понял: та ночь, когда она застала его врасплох, была не случайностью. Он допустил её в своё пространство. Не заметил. Не закрылся.

Впустил.

И теперь она была там — в его голове, в его мыслях, в его — чёрт возьми — сердце.

Он закрыл глаза, откинул голову на спинку кресла и долго сидел так, глядя в потолок.

Что же ты делаешь, Лео, — спросил он себя. — Она не твоя. И никогда не будет.

Но даже это знание не заставило его выбросить из головы её лицо.

То, как она сказала: «Спасибо. Всё равно».

Она поблагодарила его, даже когда поняла, что он это сделал не ради неё.

Анна была честной. Даже когда защищалась.

И это было опаснее любого оружия.

Он посмотрел на вино.

Как же он от него устал. Но только оно помогало ему заглушать голоса призраков.

Он вскочил с кресла, и плесканул яростно вино в огонь. Тот немного стих, а потом загорелся с новой силой.

— Я должен найти источник портала!

Глава 9. Иллюзия танца

Бал в Цитадели начался с закатом.

Анна увидела подготовку ещё утром — слуги сбивались с ног, таская корзины с цветами, развешивая гобелены, полируя полы до зеркального блеска. К обеду в большой зал внесли сотни свечей — восковых, оплывших, но ровных, как строчки в книге. К вечеру зал преобразился: стены тонули в золотистом свете, люстры с хрустальными подвесками переливались, как северное сияние, а пол блестел так, что в нём можно было разглядеть собственное отражение.

Анну наряжали три часа.

Служанки — те самые, молчаливые — кружили вокруг неё с платьями, лентами, гребнями. Анна терпела. Она решила, что сегодня будет паинькой. Не будет спорить. Не будет доказывать. Просто придёт, постоит у стены, понаблюдает и уйдёт в библиотеку — читать хроники, которые не успела дочитать.

Платье выбрали тёмно-синее — почти чёрное, с серебряной вышивкой по подолу и рукавам. Вырез — скромный, но подчёркивающий ключицы. Волосы уложили в сложную причёску — локоны, шпильки, мелкие жемчужины, вплетённые в пряди. Анна посмотрела в зеркало и не узнала себя.

— Вы красивая, — сказала вдруг одна из служанок. Первые слова, услышанные от неё за всё время. И никакого наречия. Что немного растопило девушку, но не на долго. Поскольку она вспомнила уроки изучения магии. Леонард был суровым и строгим учителем. Все, что он давал, со всего потом спрашивал. Её стабилизация продолжалась с утра и до самого вечера. Анна бес сил возвращалась в кровать и так прошел целый месяц.

Их синхронизация тоже не стояла на месте. Они с Леонардом узнали друг друга гораздо лучше. И хоть Анна еще не доверяла высшему магу, все же находила его присутствие приятным.

— Спасибо, — ответила Анна и решила, что сегодня — особенный день. Потому что даже молчаливые служанки нарушают обет ради такого случая.

Бал был в самом разгаре, когда Анна вошла.

Музыканты — скрипки, лютни, флейты — играли негромкую, тягучую мелодию, похожую на вздох. Пары кружились в медленном, величавом танце — не том, бальном, из фильмов, а каком-то другом, более плавном, почти ритуальном. Дамы в разноцветных платьях, кавалеры в тёмных камзолах, кружево, бархат, парча — всё это мелькало перед глазами, как калейдоскоп.

Анна остановилась у колонны. С собой она взяла книгу — старую хронику дома Винсэ, которую собиралась читать в перерывах между скукой. Прижала её к груди, как щит.

Никто не обратил на неё внимания. Придворные были заняты — кто танцевал, кто сплетничал, кто пил вино из высоких кубков. Анна чувствовала себя невидимкой. И ей это нравилось.

Она заметила его сразу, как только вошла.

Граф Леонард стоял в центре зала, окружённый дамами.

Их было четверо. Или пятеро. Анна сбилась со счёта. Они порхали вокруг него, как мотыльки вокруг лампы, — смеялись, поправляли причёски, протягивали руки, чтобы он пригласил их на танец. Граф улыбался — той самой ленивой, полунасмешливой улыбкой, — но никому не протягивал руки.

Он ждал.

Чего? Кого? Анна не знала. Она отвернулась и уткнулась в книгу.

Она читала уже третью страницу, когда тень упала на пергамент.

Девушка подняла голову.

Граф стоял прямо перед ней. Один. Без свиты дам. Просто стоял и смотрел.

Сегодня он был в чёрном — камзол, брюки, сапоги. Волосы собраны в низкий хвост.

В руке он держал кубок, его глаза блестели — от свечей, от вина, от чего-то ещё, чего Анна не могла определить.

— Потанцуем, — сказал он.

Не спросил. Сказал.