Пачка орехов.

Вот это была святыня.

Анна держала её обеими руками, как молитвенник. «Миндаль с солью», 150 граммов, купленный в супермаркете у дома за два дня до попадания. Пачка была помята, уголок надорван, но внутри, если верить на ощупь, оставалось ещё больше половины. Орехи. Её личный запас счастья на случай нервного срыва. Она пережила с ними защиту диплома, разрыв с последним парнем.

— Вы мои талисманы, — прошептала Анна, целуя пачку, и спрятала свои драгоценности в ящик прикроватной тумбочки. Под стопку бумаги. Чтобы никто не нашёл.

Остальное — расчёска, кружка (керамическая, с трещиной, но милая) — разложила по местам.

Выпрямилась, огляделась.

— Можно жить, — сказала она себе. — Три месяца. Всего лишь три месяца.

Дверь открылась без стука.

Граф Леонард стоял на пороге, прислонившись плечом к косяку. В одной руке — кубок. Вид у него был такой, будто он зашёл попить воды, случайно забрёл не на ту кухню и теперь делает вид, что так и надо.

— Я не стучал, — спокойно сказал он.

— Я заметила.

— Я стучу, только когда хочу застать человека врасплох. А когда хочу просто войти — не стучу.

— Обычно люди делаю наоборот.

Анна замерла с карандашом в руке. Посмотрела на него. Он смотрел на неё. То самое выражение — ленивое, насмешливое, с искрами в глазах. «Я здесь хозяин. Я делаю что хочу. Ты — гостья. Потерпишь».

— Граф, — сказала Анна, аккуратно кладя карандаш на стол. — У вас замечательные покои. Очень… просторные. Я уверена, что мы сможем сосуществовать, если установим несколько базовых правил.

— Правил? — Он поднял бровь. — Вы будете устанавливать правила в моём доме?

— Не в вашем доме. В моей комнате. — Анна сделала шаг к нему, остановилась на безопасном расстоянии. — Правило первое: не входите ко мне без стука. Это вопрос уважения. Я не вхожу к вам — вы не входите ко мне.

Граф усмехнулся.

— А если вы будете нужны мне срочно?

— Постучите. Я открою. Если я не открываю — значит, меня нет или я занята. Ни то, ни другое не требует вашего немедленного вторжения.

Он сделал глоток из кубка, не отрывая от неё взгляда. Медленно, демонстративно. Кубок был серебряным, с гравировкой — волк, воющий на луну.

— А второе правило? — спросил он. — Вы сказали «правила». Во множественном числе.

— Второе правило, — Анна скрестила руки на груди, — вы не входите ко мне в голову. Не пытайтесь угадать, что я думаю. Не анализируйте мои слова. Не ищите скрытый смысл там, где его нет. Если я говорю, что суп солёный — это значит, что суп солёный. Я не играю в ваши придворные кошки-мышки.

Граф опустил кубок. Усмешка сползла с его лица. Он был не просто удивлен от поведения этой женщины, она смогла его ошеломить во второй раз.

— Вы странная, — сказал он.

— Вы уже это говорили.

— Потому что это правда. — Он сделал шаг вперёд. Теперь между ними было меньше метра. Анна чувствовала запах — кожа, вино, лёгкий дымок. И ещё что-то пряное, может быть, сандал. — Обычно женщины рады моему визиту. Даже без стука. Даже ночью. Даже если я вхожу без предупреждения.

Анна улыбнулась, милой и доброй улыбкой:

— Вы серьезно хотите, чтобы я это сказала? Я не «обычная женщина», и почувствовала себя такой рядом с вами. — ответила Анна, не отступая. — Знаете, что! В моей жизни и без вас слишком много доказательств, что я уникальная. Ваш выстрел мимо!

Граф открыл рот.

— Я не это имел ввиду.

— Это, — кивнула она в ответ, мозоля его взглядом. — И на эти три месяца, я ночую у себя, в этой комнате. А вы — у себя. И между нами — стена. И дверь, в которую, повторяю, вы будете стучать.

Она развернулась и демонстративно начала перекладывать бумаги на столе.

Граф помолчал. Потом тихо, почти неслышно, фыркнул. Развернулся и вышел. Дверь за ним закрылась — тоже без стука.

Анна выдохнула. Только сейчас заметила, что её ладони вспотели.

— Идиот, — прошептала она и уткнулась лбом в стопку бумаг.

Ужин в этот раз был не в большом тронном зале, а в малой столовой — там, где собиралась только ближайшая знать. Человек десять. Граф, Люсьен, три советника (двое старых, один молодой и очень противный), две дамы (одна из них — та самая Виолетта, черноволосая женщин с мушкой над губой, которая вчера смотрела на Анну как на дохлую крысу), и сама Анна.

Места распределили так, что Анна оказалась между Люсьеном (отлично) и молодой дамой в зелёном (имя она не запомнила, но та улыбалась искренне). Граф сидел в противоположном конце стола — во главе. Хозяин дома, граф.

Подали суп. На этот раз грибной, с какими-то белыми хлопьями, похожими на сметану. Анна ела, пытаясь не чавкать и не думать о сцене с «не входите в мою голову». Она надеялась, что граф проигнорирует её весь вечер.

Надежда умерла, когда он поднял кубок и произнёс:

— Леди Анна. Вы уже освоились в наших покоях?

Акцент на слове «наших» был таким явным, что даже Люсьен поперхнулся вином. Дамы переглянулись. Виолетта спрятала лицо в веер.

— Освоилась, ваше сиятельство, — ответила Анна, отрезая кусок мяса. — Спасибо за… внимание к деталям. Особенно порадовал розовый единорог. Очень… необычный у вас вкус.

— Единорог был там, когда я въехал в эти покои, — сухо ответил граф. — Ему лет сто. Я не решился его убрать. Думал вас как историка порадует древность.

— Интересный у вас способ радовать женщин…Надеюсь, когда я начну разбирать шкаф, то не найду там мумию — кивнула Анна.

Кто-то засмеялся. Граф не засмеялся. Он смотрел на неё поверх кубка, и в его глазах загорелся тот самый живой интерес, который Анна видела вчера. Ей он не нравился. Совсем.

— А что у вас в мире вообще есть, если нет магии? — спросил советник.

Вопрос прозвучал как провокация. Анна поняла это по тому, как дёрнулся Люсьен, как замерли дамы. Виолетта улыбнулась уже открыто.

— Много чего, — спокойно ответила Анна. — Например, канализация.

Тишина.

— Канализация? — переспросила Виолетта, и голос её сочился сладким ядом. — Что это?

— Система труб, по которым отходы уходят из дома, — пояснила Анна. — Так, чтобы в комнатах не пахло. И чтобы не нужно было выносить фекалии, экскременты, испражнения, отходы пищеварения, продукты жизнедеятельности если так понятнее.

Дама в зелёном прыснула и закрыла рот салфеткой. Виолетта побледнела. Советник поперхнулся. Зато граф — прикрывшись салфеткой заулыбался.

— Вы когда-нибудь изучали магию? — спросил Леонард серьёзно.

— В моём мире, есть только фокусы. А кто говорит, что он знает магию, тот шарлатан.

Ужин закончился. Анна поднялась к себе, чувствуя пустоту в желудке и тяжесть в голове. Слишком много информации. Слишком много взглядов. Слишком много его — графа, который, казалось, заполнял собой всё пространство, даже когда молчал.

Она разделась, натянула ночную рубашку (льняную, колючую), забралась под одеяло. Задула свечу. Лежала в темноте, глядя в потолок, где танцевали тени от догорающего в камине огня.

В дверь постучали.

Три раза. Коротко. Стук — вежливый, почти робкий.

Анна села.

— Кто там?

— Это я.

Граф. Голос — приглушённый, без насмешки.

Анна накинула на плечи шаль, подошла к двери, остановилась. Ладонь на дереве замерла.

— Вы постучали, — сказала она.

— Как просили.

— Благодарю. Чего вы хотите?

Пауза. Долгая.

— Я принёс вам свечу. На столике у окна. И яблоко. — Он смущённо прокашлялся. — Вы почти ничего не ели за ужином.

Анна прислонилась лбом к двери.

— Свечу и яблоко? В полночь?

— У меня сомнительные способы радовать женщин, — сказал он тихо. — Вы же сами сказали. — Он помолчал секунду. — Можете не открывать. Я оставлю на пороге.

Она услышала, как что-то мягко стукнулось о камень. Шаги удалились.

Анна открыла дверь.

На пороге лежали: толстая восковая свеча (оплывшая, но длинная, часов на пять горения) и красное яблоко — чистое, без единого пятнышка. Рядом — записка.