Граф поднял кубок, сделал маленький глоток, не отрывая от неё взгляда. Поставил. Обвёл пальцем край — медленно, задумчиво. И заговорил.

— У вас необычные глаза, мадемуазель.

Голос был ровным, чуть хрипловатым, как натёртый песком бархат. Он не перекрикивал шум пира — он стелился под него, как вода под лёд, просачивался сквозь звон посуды.

Анна не моргнула.

— Это от недосыпа, — сказала она, и голос её прозвучал ровно, даже скучно, будто она повторяла заученную фразу. — У меня под глазами синяки размером с ваши, бракованные, наручи (это часть доспехов, защищающая руки от кисти до локтя). В моём мире это называется «усталость». Или — если верить моей начальнице — «непрофессионализм».

Она взяла кусок хлеба (чёрствого). Откусила. Прожевала. Проглотила.

За столом воцарилась тишина.

Не та, драматическая, когда все ждут удара грома. А та, неловкая, когда никто не понял, шутка это или оскорбление, и все боятся рассмеяться первыми. Даже сосед Анны слева перестал жевать — ложка замерла на полпути ко рту.

Граф смотрел на неё.

Лицо его не изменилось — та же полуусмешка, те же прищуренные глаза. Но что-то в глубине дёрнулось. На секунду мелькнуло — и исчезло. Удивление? Нет. Не то.

Потрясение.

Анна физически почувствовала это — как будто натянутая струна, по которой он вёл свой привычный, отточенный годами танец, вдруг лопнула. Комплимент был брошен, уловка срабатывала всегда — женщины краснели, смущались, оправдывались, благодарили или кокетливо отводили взгляд. Его коронный ход. Проверенный. Надёжный.

А эта… эта говорит про синяки размером с наручи.

Она не клюнула.

Граф Леонард де Винсэ, глава дома Винсэ, личный советник королевы, Бич Дамских Сердец, впервые за долгое время не знал, что сказать.

— Наручи… — сказал он наконец, и в его голосе прорезалось что-то новое. Не насмешка. Живой интерес. — Вы заметили?

— Трудно не заметить, — Анна откусила ещё хлеба. — Они натирают вам запястья. Кожаные вставки внутри тонкие и протёрлись. Если не замените, через неделю сотрёте кожу до крови.

— А, что вы заметили ещё? — спросил он спокойным бархатистым голосом.

Анна потянулась за хлебом, не удосуживаясь его взгляда.

— Дорогое оружие — я смотрю, при вас нет меча, но кинжал на поясе, и рукоять потёрта — вы берёте его каждый день. Значит, или параноик, или есть враги. Учитывая, кто вы, — второе.

Граф замер.

— Вы меня изучили, — сказал он тихо. — Вы здесь всего несколько часов.

Анна пожала плечами.

— Я историк. Это моя работа — замечать детали. У вас осанка солдата, но руки — музыканта. Значит, учились фехтованию, но играете на чём-то струнном. Лютня? Виола? Кожа на кончиках пальцев стёрта неравномерно. Гитара, если бы в этом мире была гитара. — Она выдохнула. — Я не изучала вас. Я просто смотрю.

Мужчина слева (советник) подавился супом и закашлялся. Дама в чёрном удивлённо вытаращилась. За соседним столом кто-то икнул.

Граф медленно откинулся на спинку стула. Сложил руки на груди. Раньше он этого не делал — Анна заметила, что весь вечер он сидел прямо, чуть наклонившись вперёд, в позе хищника, готового к броску. Сейчас он отодвинулся. Отстранился. Расслабил плечи.

Это был жест уважения. Или сдачи позиций — не разобрать.

— Лютня, — сказал он коротко. — Играю плохо, но люблю. А вы, — он прищурился, и Анна впервые заметила, что искры в его глазах, кажется, стали ярче, — вы очень странная.

— Я в курсе.

— Это не комплимент.

— А я и не просила.

Они смотрели друг на друга через стол, через свечи, через дым и запах жареного мяса. Между ними — два метра. Между ними — целая пропасть: миры, эпохи, привычки, правила, которые он писал сам для себя, и правила, которые она придумала, чтобы выжить.

Граф моргнул первым.

Опустил глаза, взял кубок, сделал глоток. И отвернулся — к соседу справа, заговорил о чём-то неважном (о лошадях, Анна уловила слово «жеребец»). Спектакль был окончен.

Анна выдохнула. Только сейчас заметила, что всё это время не дышала.

— Идиот, — прошептала она себе под нос и потянулась за вторым хлебом.

Ужин закончился через час. Анна не помнила, что ела дальше — мясо? рыбу? Какой-то пирог с чем-то сладким? Желудок наполнился, но вкуса она не чувствовала. Всё её внимание было направлено на то, чтобы не смотреть налево, где через три человека от неё сидел граф, разговаривал, смеялся (искусственно, фальшиво, она слышала эту фальшь за три метра), и ни разу больше к ней не обернулся.

Когда подали «сладкое» — мёд с орехами и вялеными ягодами — Анна поднялась, кивнула соседям и вышла.

Коридоры Цитадели были пусты и холодны. Факелы горели вполнакала. Она шла быстро, топая подошвами по камню (ей выдали домашние туфли, мягкие, но скользкие). Анна помнила путь назад, в свою комнату. Она ушла грубо не попрощавшись. Но ей было все равно. В голове шумело — от выпитого вина (один глоток, просто чтобы смочить губы), от сильного недосыпа, и от злости.

На себя.

— «Э-э нет Анна, будешь злиться на себя получишь гастрит, или язву, злись-ка лучше на графа. А себя хвали!» — Начала девушка разговор с собой. Она часто так делала, поскольку часто была одна. Эта привычка выработалась с детства.

— «А за что хвалить-то?» — спросила она себя.

— «Как за что?! Ну, во-первых, ты показала, что умнее? Такой нарцисс как он это не выдержит точно», — Анна помнила, что отец такое не терпел. Он поэтому и саму дочь не терпел, девочка чувствовала, что порой он её боялся. Его стратегия была игнор. А именно он на ближайшие три месяца и был нужен Анне. — «А во-вторых, никакой романтики», — напомнила она себе. — «Ты меня слышишь? Никакой».

— «Слышу», — ответила она и свернула в свою комнату.

Библиотека Цитадели была пуста в этот час.

Граф Леонард сидел в кресле у камина, вытянув ноги в сапогах к огню. Перед ним на низком столике стоял кубок с тёплым вином (уже вторым) и тарелка с сыром, к которому он не притронулся. В правой руке он держал нож — тот самый, потёртый кинжал с пояса. Вертел его, смотрел, как блики пламени скользят по лезвию.

Люсьен вошёл без стука. Скинул плащ на сундук, сел в соседнее кресло, потянулся за сыром.

— Ну? — спросил он с набитым ртом. — Как тебе наша попаданка?

Граф молчал. Нож продолжал вращаться.

— Лео. — Люсьен проглотил сыр, облизал пальцы. — Ты меня пугаешь. Ты молчишь уже целых пять минут. Это новый рекорд?

— Она странная, — сказал граф.

Люсьен поднял бровь.

— Странная? Все попаданки странные. Помнишь ту, которая плакала три дня и просила «позвонить маме»? Или ту истеричку, которая требовала адвоката?

— Не так. — Граф отложил нож, взял кубок, сделал глоток. — Она… не клюёт.

— На что?

— На меня.

В камине пролетела искра. Люсьен замер с куском сыра на полпути ко рту. Потом медленно положил сыр обратно, откинулся в кресле и уставился на друга. В его глазах — сначала непонимание, потом изумление, потом восторг.

— То есть, — переспросил он, растягивая слова, — твой фирменный взгляд «я тебя раздеваю, и ты не против»? Не сработал?

Граф молчал и смотрел на огонь.

— А комплимент про глаза?

— Она сказала, что это от недосыпа. И что у неё синяки размером с мои наручи, — наконец усмехнулся Леонард.

Люсьен открыл рот. Закрыл. Открыл снова.

— Она… знает, что такое наручи? — спросил он наконец.

— Знает. И заметила, что они мне натирают запястья. — Граф поставил кубок, потёр левое запястье — там действительно начинала краснеть кожа. — И что я играю на лютне. И что кинжал ношу каждый день. И что у меня осанка солдата. За один вечер. Пока ела суп и делала вид, что меня не замечает.

Люсьен присвистнул.

— Она тебя раскусила. За вечер. Ну и ну!

— Она не раскусила. Она… прочитала. Как книгу. А потом захлопнула и поставила на полку.

Повисла пауза. Трещал камин. Где-то за окном ухал филин.

— Лео, — сказал Люсьен серьёзно. — Ты что, боишься её?