— Я поняла. Все равно спасибо.

— Принято.

Я уже хотела встать, когда он добавил:

— Если ваш муж снова напишет в компанию, этим займутся юристы. Не вы.

Я подняла глаза.

— Он написал вам?

— Пока нет. Но, судя по его сообщениям, попытается.

Я напряглась.

— Вы читали?

— Вы вчера переслали скрин юристу. Елена Павловна направила мне часть, касающуюся работы и моего имени, с вашего согласия.

Я кивнула. Да, я дала согласие ночью, уже почти не соображая. В моей жизни теперь столько согласий, копий и пересылок, что скоро придется заводить реестр самой себя.

— Я не хочу, чтобы это влияло на компанию.

— Тогда не позволяйте ему влиять на вашу работу.

— Легко сказать.

— Нет. Но другого варианта нет.

Очень взрослый ответ. Неприятный, потому что верный.

Я вышла из кабинета с нормальным списком задач и странным ощущением, что меня не пожалели, но учли. Разница тонкая. И ценная. Жалость делает тебя меньше. Учет обстоятельств — нет.

До обеда все было относительно спокойно.

Я успела разобрать почту, отправить два протокола, найти ошибку в таблице, которую вчера не заметила, и даже пообедать. Настоящим обедом, не кофе и остатком детского печенья из сумки. Светлана молча поставила передо мной контейнер с гречкой и котлетой.

— Это не мое, — сказала я.

— Теперь твое. У меня два контейнера. Ешь.

— У вас тут все кормят?

— Только тех, кто выглядит как угроза производительности.

Я съела.

Гречка была суховатая, котлета хорошая. Взрослая жизнь вообще часто такая: суховатая гречка, нормальная котлета, и уже можно жить дальше.

После обеда пришло письмо.

Сначала Марина из HR написала мне в чат:

«Алина Викторовна, зайдите, пожалуйста, когда сможете. Ничего страшного, просто нужно уточнить один момент».

Вот эта фраза «ничего страшного» всегда означает, что страшное уже где-то рядом, просто пока снимает пальто.

Я пошла.

Марина сидела за столом, рядом — руководитель службы безопасности компании, мужчина лет сорока с лицом человека, который не любит сюрпризы и людей, создающих документы после обеда.

— Алина Викторовна, — начала Марина осторожно, — на общий корпоративный адрес пришло письмо от Максима Андреевича Белова. С копией на несколько внешних адресов.

У меня внутри все опустилось.

— Что в письме?

Мужчина из безопасности повернул ко мне распечатку.

Я прочитала первые строки.

«Довожу до сведения руководства компании, что сотрудница Кравцова А.В. использует рабочее место для сокрытия обстоятельств судебного спора, неоднократно покидала рабочее место по личным причинам, а также состоит в неформальных отношениях с коммерческим директором Власовым К.С., что может создавать конфликт интересов и репутационные риски…»

Я дочитала не сразу.

Не потому что текст был сложный. Просто в какой-то момент буквы перестали быть буквами и превратились в грязь, которую Максим все-таки донес до моей работы. Не лично ведром, но по электронной почте. Современно, удобно, с копиями.

Марина смотрела на меня сочувственно, но профессионально. Без паники. Мужчина из безопасности — спокойно.

— Мы уже передали письмо юридическому отделу, — сказал он. — Кирилл Сергеевич в курсе. От вас потребуется письменное пояснение: что вы не используете рабочее место для личных целей, отсутствия были согласованы, неформальных отношений с руководителем нет. Это формальность для внутреннего файла.

Формальность.

Я смотрела на распечатку и вдруг почувствовала не страх, а усталую злость.

Максим все-таки сделал это. После суда, после временного порядка, после предупреждений. Значит, он действительно собирается бить по работе. Не потому что заботится о детях. А потому что понимает: работа — моя опора. Значит, ее надо выбить.

— Я напишу, — сказала я.

Голос прозвучал ровно.

Марина протянула мне лист.

— Можете здесь. Мы поможем с формулировками.

Я села.

Рука уже не дрожала. Странно. Может, лимит дрожи на сегодня закончился. Или я наконец поняла простую вещь: если Максим начал бить по работе, значит, работа для меня важнее, чем я сама успела признать. Значит, за нее тоже придется бороться.

Я написала пояснение.

Коротко. По делу. Без эмоций. Отсутствия согласованы непосредственным руководителем. Рабочие обязанности выполняются. Личных отношений с Власовым К.С. не имею. Судебный спор касается семейных обстоятельств и не влияет на добросовестное выполнение трудовых обязанностей.

Подписала.

Потом сделала фото письма и отправила Елене Павловне.

Ответ пришел почти сразу:

«Отлично. Это давление на работодателя. Будем прикладывать».

Отлично.

Какое интересное слово. У других отлично — это отпуск, повышение, хороший анализ крови. У меня отлично — бывший муж продолжает сам создавать доказательства давления. Каждому свое.

В кабинет Власова меня вызвали через пятнадцать минут.

Он стоял у окна. На столе лежала распечатка письма Максима. Видимо, день у всех был рабочий, но тема все равно моя семейная.

— Садитесь, — сказал он.

Я села.

— Я написала пояснение.

— Видел.

— Простите.

Он повернулся.

— За что?

— За то, что это опять пришло сюда.

— Вы письмо не отправляли.

— Нет. Но причина — я.

— Причина — человек, который не умеет проигрывать контроль. Мы это уже обсуждали.

Я кивнула. Да. Обсуждали. Но одно дело понимать головой, другое — сидеть в кабинете начальника, пока на столе лежит письмо, где тебя фактически пытаются выставить любовницей и проблемным сотрудником.

— Как компания будет реагировать? — спросила я.

— Официально. Юристы подготовят ответ. С указанием, что распространение недостоверных сведений и попытки давления на сотрудника будут расценены соответствующим образом.

— Это может навредить вам?

Он посмотрел на меня так, будто вопрос был лишним.

— Моей репутации не навредит письмо мужчины, который использует корпоративную почту для семейной мести.

Я невольно выдохнула.

— Хотелось бы иметь такую уверенность.

— Ее можно вырастить.

— У меня сейчас плохо растет. Видимо, почва после брака истощена.

Он не улыбнулся, но взгляд стал чуть менее жестким.

— Тогда начните с простого. Вы сегодня выполнили задачи?

— Да.

— Пояснение написали?

— Да.

— На провокацию не ответили?

— Нет.

— Значит, день пока не провален.

Я смотрела на него и думала, что он странный человек. Вроде жесткий, иногда почти грубый, но почему-то рядом с ним мои проблемы не становились меньше — я сама становилась чуть собраннее. Ненадолго. Не чудом. Просто на несколько минут хватало сил стоять ровнее.

— Спасибо, — сказала я.

— За что на этот раз?

— За то, что не делаете вид, будто ничего не происходит. И не делаете вид, будто я из-за этого бесполезна.

Он молчал несколько секунд.

— Вы не бесполезна, Кравцова. Вы перегружена. Это разные вещи.

Я отвела взгляд.

Потому что простая фраза попала слишком точно.

Перегружена. Не сломана. Не истеричка. Не плохая мать. Не женщина, которая сама все испортила. Перегружена. Как стиральная машина, в которую запихнули два комплекта постельного, куртку, полотенца и еще чье-то эго. Неудивительно, что трясет.

Вечером я вышла с работы вовремя. Почти. Задержалась всего на двадцать минут, и это уже можно было считать личной победой. По дороге купила детям йогурты, хлеб и себе новые колготки. Недорогие. Судебные колготки со стрелкой я сняла и выбросила еще утром. Не из суеверия, просто они свое отслужили, как и некоторые иллюзии о браке.

Дома было тихо.

Слишком тихо.

Я вошла в кухню и сразу поняла: что-то случилось. Мама сидела за столом, перед ней стояла чашка чая. Даня был рядом, бледный, с телефоном в руках. Соня на диване прижимала зайца и смотрела в пол.