Автобус был набит. Разумеется. Вселенная не могла дать мне пустое место после суда, это было бы слишком щедро. Я встала у окна, прижала папку к груди и подумала, что документы теперь ношу бережнее, чем когда-то свадебный букет. С букетом, кстати, все закончилось быстрее: завял и выбросили. Документы держались крепче.

Дома пахло тем самым праздничным супом.

Если когда-нибудь мне придется описывать, что такое безопасность, я не буду писать про крепкие стены, банковский счет или мужчину рядом. Я напишу: старый мамин дом, дети на кухне, кастрюля на плите и суп, который объявили праздничным не потому, что праздник, а потому что мы сегодня не проиграли.

Соня первая бросилась ко мне.

— Мам! Ну?

Даня встал из-за стола. Мама тоже повернулась от плиты. Все смотрели так, будто я принесла из суда не временное определение, а ответ на вопрос, есть ли завтра.

Я сняла пальто, поставила папку на стул и сказала:

— Пока вы живете со мной.

Соня выдохнула и прижала зайца к груди.

— Суд хороший?

— Суд сегодня подумал правильно, — ответила я осторожно.

— А потом может плохо подумать? — сразу спросил Даня.

Вот он, мой сын. Практичный человек. Умеет не обольщаться промежуточными результатами. Весь в новую версию матери, только без морщины между бровями.

— Потом будет основное заседание, — сказала я. — Через две недели. Мы будем готовиться. Но сегодня решение хорошее.

Даня кивнул.

— Значит, суп правда праздничный.

— Абсолютно, — сказала мама и поставила на стол тарелки. — Приступаем, пока не остыл. Суд судом, а картошка разварится.

Мы ели суп.

Обычный куриный, с лапшой, морковкой и зеленью. Никакой ресторан так не умеет. В ресторане тебе принесут красивую тарелку с листиком, назовут это авторским блюдом и выставят счет. А тут суп просто делал то, что должен: грел, кормил, возвращал в тело.

Дети постепенно оживали. Соня рассказывала зайцу, что суд «оставил нас у мамы, но пока думает». Даня ел молча, потом спросил, можно ли не ходить к папе, если там будет Кристина. Я ответила, что встречи будут обсуждаться заранее, и без Кристины. Он слушал внимательно. Не как ребенок, которому сказали «все хорошо». А как человек, который уже знает: взрослые могут сказать, а потом не сделать.

Вот за это я ненавидела Максима особенно.

Не за измену даже. За то, что дети теперь проверяли каждое обещание на прочность.

После обеда я ушла в комнату и позвонила Елене Павловне. Она говорила быстро, по делу. Нужно получить письменное заключение психолога, подготовить характеристики из школы и сада, собрать подтверждения расходов на детей, справку о доходах, копии чеков, если есть, переписку не удалять. По Кристине — не вступать в диалог. По Максиму — только письменно и коротко. По работе — держаться.

— Он уже написал, что начнет с моей работы, — сказала я.

— Значит, будет пытаться. Но после письма работодателю это играет против него. Если появятся новые обращения — сразу мне.

— Он хочет показать, что я не справляюсь.

— А вы не помогайте ему. Не срывайтесь в переписках, не бросайте работу, не скрывайте проблемы от юриста и не пытайтесь быть железной. Суду не нужна железная мать. Нужна адекватная.

Адекватная.

Я чуть не рассмеялась. После недели, где я разговаривала с опекой, судом, начальником, беременной любовницей мужа и Сониным зайцем, слово «адекватная» звучало почти как комплимент.

Вечером я села за ноутбук. Не потому что очень хотелось. Хотелось лечь, накрыться пледом и смотреть в стену, пока стена не начнет платить мне за внимание. Но завтра была работа. И завтра надо было выглядеть не как женщина, которая принесла в офис весь свой развод в пакете, а как сотрудник. Пусть уставший. Пусть с личной жизнью, от которой у кадровика, наверное, задергался бы глаз. Но сотрудник.

Я открыла протокол, поправила формулировки, проверила письма. Потом начала составлять список расходов на детей для юриста. Обувь Дане, куртка Соне, питание в школе, сад, лекарства, кружок, колготки, фломастеры, школьные тетради, еще колготки, потому что Соня умеет убивать их быстрее, чем я успеваю покупать. Максим в иске красиво писал про свой высокий доход. Я смотрела на список и думала, что высокий доход почему-то не мешал мне годами выбирать между хорошими зимними ботинками ребенку и своей новой курткой. Куртка, конечно, проигрывала. Всегда.

Мама принесла чай.

— Ты еще долго?

— Немного.

— В твоем «немного» обычно живет полночь.

— Сегодня без полночь. Завтра работа.

Мама поставила чашку рядом.

— Власову написала?

— Зачем?

— Что доехала.

— Мам, он мне не муж.

— Слава богу.

Я подняла глаза.

— Это что значит?

— Это значит, что муж у тебя уже был. Начальник пока выглядит полезнее.

— Мам.

— Молчу.

Она не молчала лицом. Лицом она сказала много. Но вслух действительно ушла.

Я не стала писать Власову. Не потому, что демонстративно держала дистанцию. Просто решила: рабочие вопросы — завтра. Суд — был. Свидетель — был. Спасибо — сказала. Хватит. Я не хочу приучать себя искать в телефоне его короткие фразы каждый раз, когда становится страшно. Страшно мне теперь будет часто. Если каждый раз ждать от него «спите, Кравцова», можно очень быстро потерять самостоятельность, которую я только начала собирать по кускам.

Утром на работу я пришла вовремя.

В зеркале лифта на меня смотрела женщина с нормальной прической, неидеальным лицом и взглядом, который стал старше за неделю года на три. Ничего. Тридцать пять — возраст удобный. Можно еще нравиться себе, если выспаться, и уже не обязан нравиться всем, если не выспалась.

На рабочем месте меня ждала Светлана.

— Живая?

— Да.

— Суд?

— Дети пока со мной.

Она кивнула. Без лишних слов. Потом протянула мне бумажный стакан с кофе.

— Тогда работаем.

Вот за это я ее тоже начинала любить. Работать после суда оказалось не жестокостью, а спасением. В работе был порядок. Почта, таблицы, звонки, сроки. У договора нет беременной любовницы. У протокола нет свекрови. У Excel, конечно, характер мерзкий, но хотя бы без родственников.

В десять меня вызвал Власов.

Я взяла блокнот и пошла к его кабинету, заранее приготовившись к рабочим задачам. Лучше так. Без лишнего. Без внутреннего разбора, почему вчера он стоял в суде, почему его голос звучал так спокойно, почему я отказалась ехать с ним и почему потом весь вечер гордилась этим отказом, как ребенок первой пятеркой. Нет. Работа.

— Доброе утро, — сказала я, входя.

— Доброе. Садитесь.

Он просматривал документы. На столе лежала моя вчерашняя папка с протоколом. Рядом — распечатки по южному блоку.

— По встрече вчерашней отправили?

— Да. Ответы уже пришли от двух участников. Третьего жду до обеда.

— Хорошо.

Я записала. Хотя записывать было нечего. Просто руки должны были чем-то заниматься.

Он поднял глаза.

— Как дети?

Вопрос прозвучал спокойно. Не слишком мягко. Не слишком лично. Но все равно сбил мне дыхание на полсекунды.

— Лучше. Соня считает, что суд хороший, потому что оставил зайца дома. Даня держится. Слишком взросло для восьми лет.

— Это пройдет не сразу.

— Знаю.

— Основное через две недели?

— Да.

— Значит, эти две недели вам нужно работать без провалов.

Я чуть усмехнулась.

— Очень человеческая поддержка.

— Это не поддержка. Это задача.

— Задача — не развалиться?

— В том числе.

Он отодвинул к мне лист.

— Здесь список того, что нужно сделать по проекту до конца недели. Я часть задач перераспределил. Не из жалости. Из расчета нагрузки.

Я посмотрела на список. Действительно, нагрузка была нормальной. Не легкой, не декоративной, но без попытки утопить меня в первый же рабочий день после суда.

— Спасибо, — сказала я.

Он посмотрел поверх листа.

— Это рабочее решение.