Я не хотела смотреть на Власова через этот грязный фильтр.

Но фильтр уже прилип.

— Замерзнешь, — сказала мама из двери.

Я вздрогнула.

— Сейчас зайду.

— Максим?

Я молча протянула ей телефон.

Мама прочитала. Лицо у нее стало усталым. Не злым даже. Усталым от того, что люди, оказывается, могут быть такими предсказуемыми и всё равно умудряться ранить.

— Не отвечай.

— Я не собиралась.

— И не думай.

— Уже поздно.

Мама посмотрела на меня внимательнее.

— Алина.

— Мам, а вдруг он прав?

— Кто? Максим?

— Да. Вдруг Власов… — Я запнулась, потому что фраза звучала отвратительно еще до конца. — Вдруг он правда не просто так помогает?

Мама вышла на крыльцо, накинула на плечи старую кофту и встала рядом. Мы стояли в темноте, две женщины, которые за последние дни обсуждали больше юридических, семейных и моральных вопросов, чем за последние пять лет. Где-то в доме Соня во сне что-то пробормотала. На кухне остывал чай. В коридоре сохли детские ботинки. Обычная жизнь, в которую взрослые мужчины слишком активно пытались внести свои разрушительные правки.

— Может, не просто так, — сказала мама.

Я повернула к ней голову.

— Мам!

— Что? Ты хотела честно. Я честно. Люди редко делают что-то совсем без причины. Может, он помогает, потому что не любит, когда давят слабого. Может, потому что ты ему нравишься как сотрудник. Может, потому что он вообще человек с нормальным позвоночником. Может, потому что ты ему как женщина не безразлична. Я не знаю.

— Вот последнее мне сейчас вообще не надо.

— Знаю.

— У меня развод, суд, дети, беременная любовница мужа и Excel.

— Excel звучит особенно страшно.

— Мам.

— Что мам? Я серьезно. Не надо сейчас придумывать долг там, где его пока никто не выставлял. Максим хочет, чтобы ты испугалась любой поддержки. Чтобы ты решила: лучше вообще без помощи, чем потом платить. Это удобно. Одинокую женщину легче ломать.

Я молчала.

Потому что она была права.

Опять.

Ненавижу, когда мама права так часто. Это осложняет возможность драматично страдать с ощущением собственной уникальности.

— А если Власов правда потом что-то… — Я не договорила.

Мама вздохнула.

— Тогда скажешь нет.

Я усмехнулась.

— Легко.

— Нет. Трудно. Но ты уже учишься.

Она забрала у меня телефон, сделала скриншоты и отправила себе. Потом вернула.

— В папку «Развод, чтоб вас» добавь.

— Она уже разрослась.

— Ничего. Хорошие папки должны быть пухлыми.

Я зашла в дом, добавила скриншоты, выключила телефон и легла спать. Вернее, попыталась. Сон не шел. В голове крутились слова Максима, голос Власова, мамино «скажешь нет», Данин вопрос про старых детей, Сонино «тетя заберет зайца?». В какой-то момент я уже начала считать не овец, а документы: иск, справка, заявление, запись, скриншот, таблица, свидетельство, характеристика. На сороковой воображаемой бумажке организм, видимо, решил, что юридический кошмар тоже утомляет, и я провалилась в сон.

Утром я проснулась с ощущением, что меня ночью не спать положили, а аккуратно избили подушкой.

В зеркале на меня смотрела женщина, которую уже можно было не спрашивать «вы устали?», а сразу предлагать стул, кофе и небольшую государственную субсидию. Синяки под глазами стали почти частью лица. Волосы снова пытались объявить независимость. Зеленый костюм висел на стуле и смотрел с укором: «Мы, конечно, героические, но третий день подряд — это уже эксплуатация».

Мама нашла мне темно-синее платье.

— Откуда оно? — спросила я.

— Твое.

— У меня было платье?

— Было. До того, как ты решила, что женщине достаточно джинсов, свитера и чувства долга.

Я надела.

Платье оказалось простым, по фигуре, с длинными рукавами. Не новое, но приличное. В зеркале я выглядела… иначе. Не прекрасно, нет. До «прекрасно» мне надо было поспать неделю, сходить к косметологу, выиграть суд и забыть слово «Кристина». Но лучше. Женственнее. Спокойнее. А главное — не как человек, который третий день выживает в одном костюме и скоро станет с ним юридически связан.

— Нормально? — спросила я.

Мама посмотрела.

— Хорошо.

— Не слишком?

— Для работы — нет. Для Максима, если увидит, — пусть подавится.

— Мам!

— Что? Я женщина честная.

В офис я ехала с твердым намерением держаться от Кирилла Сергеевича на нормальной, безопасной, строго рабочей дистанции.

Твердое намерение продержалось до 9:12.

Потому что в 9:12 он написал в чат:

Кравцова, зайдите.

Две фразы нет. Одно слово «зайдите». И я уже стою, беру блокнот, поправляю платье, тут же злюсь на себя за то, что поправила платье, потом злюсь еще больше, потому что заметила, что поправила, и иду к его кабинету с лицом женщины, которая совершенно не думает о сообщениях Максима. Совершенно. Просто у нее губы сжаты и блокнот в руках как щит.

— Можно?

— Входите.

Кирилл Сергеевич сидел за столом, просматривал распечатки. На нем сегодня была темно-серая рубашка с закатанными рукавами. Без пиджака. Очень деловой вид. Очень опасный для женщины, которая обещала себе не обращать внимания на мужские руки. Особенно на сильные мужские руки, которые уверенно держат ручку и не имеют обручального кольца.

Господи, Кравцова.

Суд. Дети. Иск.

Смотри в блокнот.

— Доброе утро, — сказала я.

Он поднял глаза.

Задержался взглядом на моем лице. Потом ниже — на платье. Совсем коротко. Почти незаметно. Но я заметила, потому что, видимо, после развода у меня не только сканер колец включился, но и датчик мужского внимания. Очень неудобная функция. Надо найти, где отключается.

— Доброе.

Всё.

Просто доброе.

Без комментариев.

И почему-то от этого мне стало еще неловче. Лучше бы сказал: «платье не мешает работе?» Я бы обиделась, стало бы проще.

— По южному блоку две правки, — сказал он, протягивая мне лист. — И сегодня в три встреча с «РосТехПоставкой». Вы будете фиксировать. Сможете?

— Да.

— Точно?

Я напряглась.

— Почему вы спрашиваете?

— Потому что вчера вы спали, судя по лицу, часа три.

Вот спасибо.

Прямо комплимент мечты. Не «вам идет платье», не «вы хорошо держитесь», а «вы выглядите как человек, который спал три часа». Зато честно. Безопасно. Почти успокаивает.

— Четыре, — соврала я.

Он посмотрел так, что ложь стыдливо умерла между нами.

— Два с половиной, — призналась я.

— Плохо.

— Я знаю.

— Сегодня уйдете вовремя.

— У меня много задач.

— Поэтому уйдете вовремя. Завтра от вас будет больше пользы, если сегодня вы не рухнете лицом в клавиатуру.

Я сжала блокнот.

Вот. Опять. Нормальная забота, упакованная в грубоватую практичность. И сразу в голове голос Максима: «Когда он потребует свое…»

Я выпрямилась.

— Кирилл Сергеевич, мне нужно кое-что сказать.

Он отложил ручку.

— Говорите.

Я заранее пожалела, что начала. Но отступать было поздно.

— Я благодарна вам за справку, за вчерашний звонок, за то, что вы отпустили меня к детям. Правда. Но я не хочу, чтобы вы вмешивались в мои личные проблемы больше, чем это касается работы.

Тишина.

Очень неприятная.

Такая тишина, в которой человек с нормальным инстинктом самосохранения уже начинает мысленно собирать вещи со стола. Я пока вещей не имела. Только блокнот, ручку и временную уверенность, которая уже слегка трещала.

Власов смотрел на меня.

— Почему?

Вот именно этого вопроса я боялась.

Потому что ответ был ужасно унизительный. «Потому что мой муж написал, что мужчины вроде вас ничего не делают просто так, и я, женщина тридцати пяти лет, мать двоих детей, на секунду поверила, потому что за десять лет брака привыкла, что помощь потом используют против меня». Отличная речь для кабинета начальника. Прямо можно на корпоративе зачитать.