— Да я знаю, просто… — попыталась реабилитироваться я, но женщина меня не слушала.

— В случае если полная сумма долга, включая пени, не будет погашена в течение десяти рабочих дней, банк будет вынужден инициировать процедуру принудительного взыскания залогового имущества через суд. Проще говоря, — голос стал еще более гладким, — вас ждет выселение.

Мир вокруг поплыл. Стены кабинки внезапно показались слишком близкими. Я слышала слова, но их смысл доходил обрывками: «критическая просрочка»… «выселение»… «суд».

— Я… Я понимаю. У меня сложная ситуация, — начала я, чувствуя, как предательская дрожь пробирается в голос. — Но я же вношу что могу… Я нашла новую работу, мне обещали повышение…

— Я все понимаю, Ольга Антоновна, — безжалостно парировала Анна. — Банк рассматривает только факты. Десять дней. Все детали отправлены смс. Хорошего вам дня.

Связь прервалась. Я опустила телефон и уставилась в одну точку на двери. Выселение. Куда? С двумя детьми, с мамой? На улицу? В голове пронеслись картинки: чемоданы на лестничной клетке, Катин испуганный взгляд, Сережин плач в незнакомом месте. А ипотека… это же все, что у нас есть. Последняя крепость.

Слезы, которые я сдерживала все это время — и от усталости, и от унижения с Ярославом Викторовичем, — хлынули разом. Я рыдала, бесшумно, давясь собственными слезами, уткнувшись лицом в колени. Весь этот цирк — беготня, борьба, надежда на повышение — рухнул в один миг. Что за разница, старший я мерчендайзер или младший, если через десять дней нам негде будет жить?

И тут телефон завибрировал снова. Сквозь пелену слез я увидела имя. Бывший муж.

Нет. Только не сейчас.

Я смахнула слезы тыльной стороной ладони, сделав глубокий вдох, и взяла трубку.

— Чего тебе? — мой голос прозвучал хрипло и устало.

— О, какой ласковый прием, — усмехнулся он. — Звоню, потому что слышал, у тебя там с жильем проблемы назревают. От банка, говорят, письма счастья приходят.

Ледяная рука сжала мое сердце. Откуда он знает? Слежка? Или ему, как созаемщику, тоже что-то пришло? Может быть, ему звонили?

— Это не твое дело, — прошипела я.

— Как это не мое? Дети там прописаны, я отцом числюсь. Не могу же я допустить, чтобы мое потомство ночевало в подворотне, — в его голосе зазвучала сладкая, ядовитая ложная забота. — Я могу помочь. Закрыть твой долг частично. У меня есть кое-какие сбережения.

В его тоне было что-то такое, что заставило меня насторожиться.

— И что? Взамен ты забираешь детей? — спросила я, уже готовясь к бою.

— Что ты, что ты! Детей оставь себе, ты же супермама, — он засмеялся. — Просто… станем ближе. Буду помогать не только деньгами, но и… вниманием. Тебе же одной тяжело. Буду заезжать… иногда в гости. А иногда… может, ты ко мне. Я знаю, один неплохой отель. Или я к тебе, когда мамка с ребятней куда-нибудь смотается. Как в старые добрые, только без обязательств. Ну, кроме финансовых, конечно.

Меня вдруг начало подташнивать.

Прямо там, в кабинке. Не физически, а внутри. Его «предложение» повисло в воздухе, липкое и мерзкое. Он предлагал купить меня. Как вещь. Оплатить мою ипотеку в обмен на право приходить и пользоваться мной, когда захочет.

— Ты… ты конченый ублюдок, — выдохнула я, и слезы снова потекли по щекам, но теперь это были слезы чистой, беспомощной ярости и отвращения.

— В смысле, конченый? — насторожился он. — Ладно, подумай. У тебя есть время решить, что для тебя важнее: гордость или крыша над головой твоих детей. Позвонишь. Я знаю.

Он бросил трубку.

Я осталась одна в тишине туалетной кабинки, раздавленная двойным ударом. С одной стороны — безликая машина банка, готовая вышвырнуть нас на улицу. С другой — бывший муж, предлагающий себя в качестве самого мерзкого кредитора в мире.

Выхода не было. Рассказать маме? У нее нет таких денег. Взять новый кредит, чтобы погасить старый? Мне его не дадут. Обещанное повышение? Оно придет слишком поздно, да и хватит ли этих денег?

Я вышла из кабинки, подошла к раковине и плеснула в лицо ледяной воды. В зеркале на меня смотрело бледное, опухшее от слез лицо с красными глазами. Лицо загнанной в угол женщины, у которой отнимают последнее.

«Разведенка с прицепом».

«Дойная корова».

Казалось, весь мир ополчился, чтобы доказать правоту этих слов.

Я вытерла лицо бумажным полотенцем, скомкала его и выбросила. В глазах, еще мокрых от слез, вдруг вспыхнула новая, острая искра. Не надежды. Отчаяния. Но и решимости.

— Нет, — подумала я, глядя на свое отражение. — Я не позволю. Ни банку. Ни ему.

Но как остановить это, одной?

Ответа не было. Только тихая, всепоглощающая паника, подступающая к горлу. И тиканье невидимых часов, отсчитывающих те самые десять дней.

____________________________________________________________________________________

Друзья мои, если вам захотелось нырнуть из комедии в драму, то я вам рекомендую новинку

После развода. Я (не) хочу быть твоей женой.

https:// /shrt/qBft

Я толкнула приоткрытую, дверь из-за которой доносились приглушённые стоны. У массивного стола, спиной к двери, стоял мой муж. Перед ним, опершись о столешницу и выгнув спину, была его помощница.

Он обернулся.

В его глазах не было ни раскаяния, ни паники — лишь холод и раздражение.

— В-Валерия?! Закрой дверь, — бросил он, не отрывая рук от неё. — Мы почти закончили.

В один миг моя счастливая жизнь рухнула в пропасть. Я ехала к мужу с радостной новостью — мы ждем ребенка. Но, войдя в офис, увидела его с другой женщиной.

Ничего не сказав, я собрала вещи, уехала в другой город и подала на развод.

— Прощай, Барсов. Мы для тебя умерли.

Ярослав Викторович

Я вышел из своего кабинета с одной целью — пройтись, чтобы выветрить из головы смесь абсурда, досады и того странного, неожиданного, но, что греха таить, приятного касания, который все еще отдавался где-то внизу живота. Я хотел уйти в торговый зал, где всё логично, всё по полочкам. Чтобы забыть и больше не думать о досадном недоразумении.

И тут дверь женского туалета открылась, и вышла она.

Ковригина. Ольга.

Но это была не та женщина, что только что вылетела отсюда, пылая стыдом. И не та, что врезалась в меня утром с диким взглядом. Она шла медленно, сгорбившись, будто несла на плечах невидимую тяжесть. Лицо — бледное, как бумага, с четкими красными следами от слез под глазами. Она смотрела в пол и не видела меня.

Что-то внутри у меня резко, болезненно ёкнуло. Не сочувствие. Не жалость. А что-то более острое — осознание, что на моих глазах происходит катастрофа. И эта катастрофа почему-то задела меня лично.

«Русалка, выброшенная штормом», — пронеслось в голове с новой, зловещей силой. Похоже, шторм оказался настоящим и бил прямо в цель.

— Ковригина, — окликнул я, и голос прозвучал резче, чем я планировал.

Она вздрогнула, подняла на меня глаза — мокрые, полные такого немого отчаяния, что у меня снова всё внутри сжалось. Она попыталась что-то сказать, изобразить что-то вроде улыбки, но вместо этого губы её только дрогнули. И она снова покраснела, видимо, вспомнив то, что произошло между нами несколько минут назад.

Но сейчас это не имело значения.

В этот момент я перестал думать.

Логика, субординация, только что произошедший инцидент — всё это ушло на задний план. Сработал какой-то древний, базовый инстинкт. Я не спрашивал. Я шагнул к ней, — осторожно, но уверенно взял ее за локоть.

— За мной, — сказал я коротко и четко, не оставляя места для возражений.

Она не сопротивлялась, а наоборот позволила вести себя, как беспомощный ребёнок, что было пугающе. Я провёл её обратно в свой кабинет, усадил в то же кресло, в котором она только что устроила тот немыслимый казус.