— А я… — он кивнул в сторону большого дивана в гостиной, где спала Катя. — Здесь отлично устроюсь. Диван глубокий, я и не такое выдерживал на бизнес-тренингах по выживанию. Тебе нужен полноценный отдых. А мне — быть начеку, если дети что-то во сне потребуют.

Он говорил честно и без попыток вызвать жалость. Его слова были логичными и убедительными, как у настоящего джентльмена, который берет на себя ответственность. В его словах было больше искренней заботы, чем в любых пустых обещаниях.

— Ярослав, я не могу тебя выгонять из твоей же спальни, — начала я протестовать, но он мягко, но не оставляя возражений, перебил.

— Можешь. И не выгоняешь. Это стратегическое решение: я, как командующий, должен быть ближе к возможным очагам напряжения, — он указал на Катю и дверь, за которой скрывался Сережа. — А ты — главное подкрепление и мой резерв. Тебе нужно отдохнуть. Там ты будешь в безопасности. А я… буду знать, что ты в порядке.

Он встал, протянул мне руку и помог встать из глубокого кресла. Его ладонь была тёплой и твёрдой.

— Спокойной ночи, Оленька. Если что, я тут. Буквально в двух шагах.

— Спокойной ночи.

Утром нас разбудил не будильник, а дивный, знакомый с детства запах — блинчиков с маслом. Мама, как оказалось, нашла не только соль, но и муку с яйцами, и устроила на новой, сверкающей кухне маленький кулинарный подвиг.

Ярослав, уже одетый в свежую рубашку (видимо, припасённую где-то в кабинете), сидел за огромным столом рядом с Катей и с абсолютно серьёзным видом объяснял ей, как правильно макать блин в сгущенку. Сережа в своём стульчике стучал ложкой по столу, требуя добавки.

Картина была настолько мирной и домашней, что на секунду я перестала верить в реальность происходящего.

— Доброе утро, — улыбнулся мне Ярослав, и в его глазах не было и тени вчерашней усталости, только спокойная уверенность. — Мама Валентина нас уже почти победила едой. Осталось только сдаться.

После завтрака мы довезли Катю в сад, предварительно выслушав её двадцатиминутный инструктаж о том, как правильно представлять Лабубу ее новым друзьям. А потом мы с ним выехали на работу вместе на его машине. Свою я оставила у дома.

И вот тут началось.

Мы вошли в «Уют» не вместе, но почти одновременно. Но этого было достаточно, чтобы все заметили наше появление. В магазине как будто стало жарко, и я чувствовала, что все смотрят на меня. Некоторые смотрели с интересом, другие — с завистью.

Пётр, помощник начальника, закашлялся и отвернулся, делая вид, что разглядывает батарейки. Две девушки из косметического отдела, увидев нас, сразу же начали шептаться, бросая на меня быстрые взгляды.

Я старалась не показывать, что мне неловко, и уткнулась в планшет с заказами. Но мои щёки всё равно горели. Слухи, которые после ухода бывшей жены Алисы поутихли, теперь кажется начали расцветать с новой силой.

«Видели, они вместе приехали!»

«Говорят, она уже к нему переехала!»

«Ну ясное дело, чего теряться и выпускать из рук такого мужчину…»

Ярослав, казалось, ничего не замечал. Он прошёл в свой кабинет своим обычным, уверенным шагом. Но я знала, что он не мог не заметить. Он замечал всё.

Вечером, когда мы собрались уезжать, он не пошёл к служебному выходу, как обычно. Вместо этого он собрал почти всех сотрудников на складе, и громко, на весь зал, ровным, чётким голосом, которым объявлял собрания, сказал:

— Внимание, пожалуйста. Поскольку среди сотрудников, видимо, есть недопонимание, вынужден внести ясность.

На складе воцарилась гробовая тишина.

— Ольга Антоновна Ковригина, — он посмотрел прямо на меня, и в его взгляде не было ничего личного, только официальное уважение, — является не только ценным специалистом и старшим мерчендайзером, но и моей официальной невестой. Мы подали заявление в ЗАГС. В ближайшее время она станет моей женой. Её дети станут моими приёмными детьми. Её мама — членом моей семьи.

Он сделал небольшую паузу, давая словам улечься. Лица вокруг выражали шок.

— В связи с этим, любые сплетни, обсуждения личной жизни моей будущей жены и намёки на профессиональную несостоятельность будут расцениваться мной не как досужие разговоры, а как сознательное создание нездоровой атмосферы в коллективе и покушение на репутацию членов моей семьи. А с такими вещами, — его голос стал тише, но от этого только опаснее, — я не шучу и не церемонюсь. Увольнение по статье будет самым мягким последствием. Всем всё ясно?

В зале стояла такая тишина, что был слышен гул холодильников. Пётр побледнел и сделал вид, что завязывает шнурок. Девушки из косметики уткнулись в ценники.

— Прекрасно, — кивнул Ярослав. — Тогда все свободны. Третья смена приступает к работе, а всем остальным хорошего вечера и до завтра.

Он повернулся и пошёл к выходу, не оглядываясь. Мне оставалось только, поджав губы, чтобы не рассмеяться от смеси смущения и торжества, последовать за ним.

В машине он первое время молчал, глядя на дорогу. Потом, не поворачивая головы, сказал:

— Прости, что пришлось это сделать так… публично. Но иначе эти шептуны не угомонятся. Пусть теперь знают раз и навсегда.

— Ничего, — ответила я, глядя на его профиль. — Это… было очень эффектно и эффективно.

— Это необходимо, — поправил он. Потом, уже почти у дома, добавил тише: — И не смей думать, что это было только для галочки. Всё, что я сказал — правда. Ты — моя невеста. Они — мои дети. И никто не смеет на вас косо смотреть. Никогда.

Спустя несколько дней

Утро в доме началось с лёгкого, но ощутимого напряжения. Сережа должен был пройти плановый осмотр в поликлинике, а Катя — отправиться в детский сад. Я, нервно перебирая стопку бумаг, постучала в домашний кабинет Ярослава.

— Входи Оленька, — сказал он мне, улыбаясь.

Он сидел за столом в домашней одежде, погруженный в отчёт, но взгляд его сразу стал внимательным, заметив моё беспокойство.

— Ярослав, мне нужно отпроситься сегодня на весь день, — начала я, стараясь говорить уверенно. — У Сережи диспансеризация, нужно ехать в поликлинику. И Катю в сад отвести.

Он отложил ручку.

— Бери мою машину, — сказал он без колебаний. — Там и детское кресло есть.

— Спасибо, но нет, — я покачала головой. — Мама будет со мной, нам будет неудобно… да и ты сам на работе. Я на своей доеду.

Он помедлил, изучая моё лицо, словно ища признаки скрытой паники. Затем кивнул.

— Как скажешь. Но если что, звони в любое время. Не стесняйся. Это важнее любых отчётов.

— Спасибо, дорогой, — я искренне улыбнулась, подошла и поцеловала его в щеку, — Постараемся управиться побыстрее.

— А кстати, сегодня у нас на складе инвентаризация, поэтому я скорее всего буду поздно. Так что ужинайте без меня.

Я кивнула, решив навести порядок и расставить вещи в новой детской комнате Кати и Сережи. Рабочие закончили ремонт, и теперь у моих детей было свое уютное пространство.

В саду Катя, получив дома наказ от дяди Ярослава «держать оборону» (на этот раз против микробов), важно проследовала в группу. А мы с мамой и Сережей отправились в поликлинику.

День в больничных стенах выдался долгим и выматывающим — бесконечные очереди, холодные кабинеты, плач чужих детей, сливающийся с хныканьем Сережи, который устал и боялся белых халатов. Мама тихо вздыхала, глядя на него, а я, заполняя бесконечные бумажки, ловила себя на мысли, как хочется обратно — в тот хаотичный, но такой тёплый лофт, где даже разбросанные игрушки казались знаком уюта, а не беспорядка.

Мы наконец-то закончили все медицинские процедуры и вышли из поликлиники. Уже темнело, когда мы оказались на улице. Сережа, уставший и сонный, уснул у меня на руках. Мама шла молча, задумавшись о чем-то своем.

Я села в машину, и мы отправились в детский сад за Катей. Дорога домой была долгой и утомительной. Сережа, набегавшись по поликлинике и получив несколько уколов, капризничал и плакал на руках у мамы. Мама, глядя в окно, пыталась успокоить его, но было видно, что она сама очень устала.