Я подбежала к его двери, подняла руку, чтобы постучать… и замерла. Из-за двери доносились голоса. Женский, слегка истеричный, взвинченный. И его. Низкий, спокойный, но с той самой ледяной сталью внутри.

— …не понимаю, Ярик, как ты можешь?! Мы же семья! У нас взрослая дочь и скоро будет ребенок! А ты тут с какой-то… разведёнкой из своего магазина крутишь! Я всё знаю. Мне Петя рассказал.

Я стоял за своим столом, глядя на Алису, и чувствовал, как привычное раздражение перерастает во что-то большее. В холодную, чистую ярость. Она приехала сюда — в мой рабочий храм, где всё подчинено логике и порядку, — чтобы устроить истерику. И в своих криках задела не только меня.

— Ты всё знаешь, — повторил я её слова, и мой голос звучал на удивление тихо. Но в кабинете стояла такая тишина, что её громкое дыхание казалось почти криком. — Что именно рассказал тебе Пётр? Что у меня есть сотрудница, которая работает лучше всех? Которая в трудной ситуации не заплакала, а взяла и всё исправила? Это и есть твоя Алиса. Человек, который вызывает у меня уважение. А вот про некоторых других такого не скажешь.

Она фыркнула, сделав театральный жест рукой, сверкнув новым кольцом, купленным, очевидно, тем самым «спонсором».

— Уважение? Да ты просто от скуки развлекаешься! Ты же всегда таким был — холодным, бесчувственным! Тебе нужна только видимость порядка! И ты нашёл себе такую же…

— Замолчи. — Я не повысил голос. Просто произнёс это слово с такой окончательной интонацией, что её рот остался полуоткрытым. Я обошёл стол и встал перед ней, глядя сверху вниз. — Ты перешла черту. Ты позволяешь себе говорить о человеке, которого не знаешь. Позволяешь себе являться сюда и ставить под угрозу репутацию моего сотрудника. И делаешь это намеренно. Потому что ты, как всегда, думаешь только о себе.

— Я думаю о нашей семье! — выкрикнула она, но в её голосе уже не было уверенности, только привычная манипуляция.

— Нашей семьи больше не существует. Есть наша дочь Лика, которую ты сейчас пытаешься использовать как разменную монету. И есть ты, беременная от другого мужчины и пришедшая шантажировать меня этим. Ты не хочешь семью. Ты хочешь комфорт и статус, которые у тебя были. Но они закончились.

Я видел, как меняется её лицо. Злость сменялась паникой. Она поняла, что старые рычаги не работают.

— Я… я расскажу всем! Как ты издеваешься над беременной женщиной! Один мой звонок в СМИ…

— Звони Алис.., — перебил я её и, развернувшись, подошел к окну. Встал к ней спиной, показывая, что мне всё равно. — Расскажи всем, как, будучи замужем, ты забеременела от любовника. Как ты пыталась вернуться, а когда это не вышло, пришла орать в мой офис. У журналистов, поверь, отличное чувство юмора. А юристы моей компании с удовольствием подготовят встречный иск о клевете и вмешательстве в частную жизнь. Твоему… спонсору, — я сделал ударение на слове, — это вряд ли понравится.

В кабинете повисла гробовая тишина. Я слышал, как она глотает воздух.

— Ты… ты ничтожество, — прошипела она уже без сил.

— Возможно. Но это моя территория. И мои правила. — Я обернулся и посмотрел ей прямо в глаза. Взгляд был ледяным и бескомпромиссным. — Вот твои правила: ты никогда больше не переступаешь порог этого магазина. Не звонишь мне без крайней, жизненной необходимости, касающейся только Лики. И забываешь дорогу к садику, где воспитывается дочь моей сотрудницы. Если я узнаю, что ты хоть как-то пытаешься вредить Ольге Ковригиной или её детям — через сплетни, через своего Петю, которого я сегодня же выгоню к чертям собачьим, через что угодно — ты очень пожалеешь. У меня достаточно ресурсов, чтобы сделать твою жизнь очень неудобной. И твоего нового друга — тоже. Ясно?

Она молчала, побелевшая, сжимая сумку так, что костяшки пальцев побелели.

— А теперь… уходи. У меня запланирована важная встреча. И я не люблю, когда мне мешают.

Она ещё секунду постояла, словно парализованная, затем резко развернулась и, не сказав больше ни слова, выбежала из кабинета, громко хлопнув дверью.

Я остался один. Дышал ровно, стараясь погасить адреналин, пульсирующий в висках. И в этот момент услышал за дверью сдержанный, но отчётливый звук — три чётких стука.

Моё внимание мгновенно переключилось. Я знал, кто это. Я ждал этого стука всё утро. После только что произошедшего разговора её появление было и долгожданным, и пугающим. Она слышала? Если да, то какую часть?

Я разгладил ладонью складку на пиджаке, сделал глубокий вдох и вернул лицу привычную, непроницаемую маску.

— Войдите, — сказал я, и голос прозвучал ровно, как будто последних пятнадцати минут не было вовсе.

Дверь открылась.

На пороге стояла Ольга. Она была вся в мыле, глаза огромные, в них страх, решимость и какая-то безумная надежда. Вид у неё был, будто она только что от стаи гиен отбивалась, а не ребёнка в сад вела.

Наши глаза встретились. Я видел, как она пытается понять, что у меня на уме: злюсь ли я из-за опоздания, недоволен чем-то или что-то другое. Но я не хотел её огорчать. С Алисой я уже навоевался, а Ольга для меня была важнее.

Я смотрел ей прямо в глаза, чтобы она поняла: всё её внимание должно быть только на мне, на моём вопросе и на том, что я жду от неё ответа.

— Ну что, Ковригина, — начал я, и в голосе не было ни капли той ярости, что звучала минуту назад. Только привычная, деловая собранность. — Вы готовы дать свой ответ?

Я сделала шаг в кабинет. Дверь тихо закрылась за мной, отсекая внешний мир с его банками, бывшими, скандалами в саду.

— Я готова, — сказала я. И голос мой, к моему собственному удивлению, не дрогнул. Он прозвучал чётко, ясно, как будто я отчитывалась о выполненном плане.

Мой начальник не двинулся с места, только слегка приподнял бровь, давая мне закончить.

— Я обдумала ваше предложение, Ярослав Викторович, — продолжала я, сжимая пальцы в кулаки, чтобы они не тряслись. — Все «за» и «против». И я принимаю ваши условия.

В воздухе что-то дрогнуло. Казалось, даже его каменная уверенность дала микроскопическую трещину. В его глазах мелькнуло что-то быстрое, неуловимое — облегчение? Удивление? Предвкушение?

— Вы уверены? — спросил он так же тихо. — Это необратимо. Это контракт. Со всеми вытекающими… публичными обязательствами.

— Я прекрасно понимаю, что это контракт, — кивнула я. И вдруг, совершенно неожиданно для себя, я почувствовала, как уголки губ сами собой тянутся вверх. Не в улыбку. В нечто большее — в оскал выжившего, в котором было и отчаяние, и дерзость. — У меня как раз богатый опыт работы с невыполнимыми условиями. С просрочками, долгами и… недобросовестными партнёрами. Справилась. Справлюсь и с этим. При условии, что мой новый партнёр, — я сделала едва заметное ударение на слове, — будет честным и надежным.

На его лице наконец-то появилась настоящая улыбка. Не та холодная и натянутая, как на корпоративах, а живая. Немного усталая и слегка ироничная, но настоящая. Он медленно обошел стол и остановился передо мной, на расстоянии вытянутой руки.

— Тогда, Ольга Антоновна, — он протянул руку, — давайте заключим сделку.

Я посмотрела на его ладонь. Ту самую, что вчера случайно оказалась не там, где надо. Точнее моя ладонь вдруг коснулась не того… а может и того. Я быстро отбросила эту мысль от себя, потому что вчера наше неслучившееся рукопожатие перевернуло весь мой день. Сегодня это был просто жест. Деловой. Чёткий.

Я вложила свою руку в его. Его пальцы сомкнулись вокруг моих — тёплые, сухие, сильные. И в этот раз — абсолютно контролируемые.

— По рукам, — сказала я и посмотрела ему в глаза. Он тоже не сводил своих уставших глаз с меня.

Так мы и стояли, несколько секунд, скреплённые рукопожатием, которое было больше, чем просто формальность. Это была печать. Точка невозврата.