Сейчас было почти десять вечера. Дети спят. Мама, уставшая после дня с ними, уже дремала в кресле. А мои мысли возвращались к холодному паркету, к стерильным стенам его лофта, к чувству потерянности, которое охватило меня там.

«Дом»? За два дня?

Пальцы сами потянулись к клавиатуре.

«Сейчас никак. Дети спят. Мама выдохлась. Но завтра после работы — обязательно. Обещаю».

Ответ пришёл мгновенно, будто он ждал, уставившись в экран.

«Я за тобой заеду. Привезу и отвезу обратно. Ничего, что поздно? Не могу ждать до завтра. Нужно показать».

Во мне боролись усталость и дикое, щемящее любопытство. Что он мог сделать за эти два безумных дня? Снести всё к чертям? Или… Или действительно попытаться что-то изменить? Голос разума твердил, что это безумие — ехать к мужчине ночью, даже к будущему официальному мужу. Но внутри горел маленький, упрямый огонёк. Огонёк надежды, которую зажгла мамина история про отца и линейку.

«Хорошо, — набрала я, чувствуя, как предательская улыбка трогает губы. — Но только посмотреть. И если дети проснутся, я сразу назад».

«Туда и обратно. Не переживай. Жду у подъезда через двадцать минут».

Двадцать минут пролетели в сумасшедшей спешке.

Я переоделась из растянутой домашней футболки в простые джинсы и свитер, наспех причесала волосы. Мама, проснувшись от шороха, только вздохнула и кивнула: «Иди, дочка. Я чутко сплю. Сережа проснется, я покачаю».

В её взгляде не было осуждения, только то самое тихое понимание.

Я поцеловала любимую мамочку в щеку, схватила сумку и вылетела из дома, словно влюбленная девица на свидание.

Его машина уже стояла у подъезда, тускло поблескивая в свете фонаря. Я скользнула на пассажирское сиденье.

— Не уснули? — спросил он, заводя двигатель. В его голосе слышалось напряжение, которое он плохо скрывал. Он был не в пиджаке, а в тёмной толстовке, и казался… моложе. Или просто более живым.

— Спят, как сурки. Мама присмотрит, если что, — сказала на выдохе и посмотрела на Ярослава.

— Хорошо, — кивнул он, — ну что, едем смотреть?

— Ну давай же, давай! Я еле сдерживаюсь, — честно призналась я. — Что ты там такого натворил, что не мог до утра подождать?

— Разрушил музей, — просто сказал он, не сводя глаз с дороги, — практически до основания и начал строить дом.

Когда лифт открылся прямо в квартиру, я замерла на пороге. Я ожидала увидеть следы ремонта, бардак, может, груды коробок. Но не это.

Первое, что ударило в нос, — запах. Не химии и не духов. Пахло деревом. Настоящим, теплым деревом, свежей краской и… землёй. Откуда земля? Я сделала шаг внутрь.

Пол…

Пол был другим. Не холодным бетоном, а тёплым, матовым ламинатом под дуб. Но я почти не смотрела на пол. Моё внимание притянул огромный, пёстрый, невероятно мягкий на вид ковёр посреди гостиной. На нём лежали разноцветные пуфы-груши. А у стены… у стены стоял мольберт. Рядом — открытая коробка с красками и карандашами. И палатка-вигвам. И полка для игрушек в виде раскидистого дерева. И лимонное дерево, которое тянулось до второго этажа.

Воздух перехватило.

Я медленно повернула голову.

Белого дивана-арт-объекта не было. Вместо него стоял огромный, глубокий диван цвета тёплой песка, заваленный десятками подушек всех размеров и текстур — вязаные, бархатные, в полоску и в цветочек. На нём лежали пледы. Рядом — два уютных кресла-мешка. Всюду — зелень. Большие, раскидистые растения в плетёных кадках, фикусы, какие-то пальмы. Они оживляли пространство, делали его… дышащим.

Я молча прошла дальше, на кухню. Столешница была новой, матовой, на ней уже стояла современная плита и духовка. Но главное — стол. Огромный, деревянный, массивный стол, за которым, кажется, могла бы собраться вся моя большая когда-то семья. На нём лежала простая скатерть в красную клетку.

— Это… — голос у меня сорвался. — Это… откуда?

— Купил, — просто сказал Ярослав, стоя в двух шагах сзади, следя за моей реакцией. — Стол из массива. Когда я положил на него руку, он… запах деревом. Как у бабушки в деревне. Тогда я понял, он должен быть здесь.

Я обернулась и посмотрела на него. В его глазах, обычно таких собранных, читалась редкая неуверенность. Он ждал оценки. Ждал, как школьник, сдавший сложный проект.

— За два дня? — прошептала я. — Ты всё это сделал… за два дня?

— Артём помог. Мой дизайнер. Хороший малый. И три бригады, которые работали без сна, — он махнул рукой, словно это были мелочи. — Главное — не это. Смотри.

Он взял меня за руку и повёл к огромному панорамному окну. Там, у самого стекла, была устроена небольшая, уединённая зона: два высоких кресла с мягкими сиденьями, стоящие друг напротив друга у низкого круглого столика. Их отгораживала от комнаты ажурная этажерка, заполненная книгами. На столике в простой стеклянной вазе стояли жёлтые тюльпаны.

— Это… уголок, — сказал он тихо. — Для двоих. Чтобы можно было вечером сесть, выпить чаю… или вина. Поговорить. Чтобы никто не видел и не слышал. В своём уютном уголке, глядя на засыпающий город.

Я смотрела на тюльпаны, на отражение городских огней в огромном окне, на этот невероятный, тёплый, живой мир, который он создал из ледяной пустоты. Слёзы подступили к горлу — не от горя, а от чего-то щемящего и огромного, что не вмещалось в груди.

— Ты… ты это всё для… — я не могла договорить.

— Для вас, — он закончил за меня, его пальцы мягко сжали мою руку. — Чтобы вам не было страшно. Чтобы было куда ставить кривые детские рисунки и класть камешки с дырочками. Чтобы на кухне можно было печь печенье, а на диване — всем вместе валяться. Чтобы это было… настоящим домом.

Он говорил эти простые, такие важные слова, и каждый из них отзывался во мне тихим, чистым звоном. Я видела его уставшее лицо, его взволнованные глаза, и понимала: он не просто исполнил пункт контракта. Он вложил в это душу. Свою одинокую, не привыкшую к такому, но отчаянно захотевшую тепла душу.

— Я не верю, — выдохнула я, и слёзы наконец потекли по щекам. — Не верю, что это возможно.

— А я не верил, что можно захотеть этого, — признался он, стирая большим пальцем слезу с моей щеки. Его прикосновение было тёплым и бережным. — Пока не встретил русалку, выброшенную на берег с двумя детьми, сумкой с инструментами и взглядом, который не боится сказать правду.

Он стоял так близко ко мне. Его лицо было рядом и я видела каждую морщинку, каждую искру в его глазах.

От него приятно пахло не парфюмом, а просто чистотой. Теплом его кожи и тем самым деревом от нового стола. И я больше не могла сдерживаться. Я поднялась на цыпочки и сама прикоснулась губами к его щеке. Легко, почти невесомо.

— Спасибо, — прошептала я ему в ухо. — Это самый безумный и самый лучший подарок на свете.

Он замер на секунду, потом его руки обняли меня, прижали к себе. Крепко, надёжно, как тогда в кабинете. Я уткнулась лицом в его толстовку, вбирая этот новый, безопасный запах.

— Это не подарок, Оленька, — он тихо сказал, его губы коснулись моих волос. — Это приглашение. Вступить в должность главного куратора. На постоянной основе.

Мы стояли так, среди этого нового, ещё пахнущего свежестью мира, который он построил для нас. А потом он медленно отстранился, посмотрел мне в глаза — полные слёз, удивления и какой-то новой, робкой нежности — наклонился. И поцеловал…

Его губы коснулись моих, и я почувствовала, как внутри меня вспыхнули сотни бабочек и зажглись тысячи огоньков.

Когда мы наконец разъединились, чтобы ехать обратно, я оглядела квартиру в последний раз. Это уже не был лофт. Это была территория большой, шумной, счастливой жизни, которая вот-вот должна была здесь начаться. И я, наконец, поверила, что это возможно.

Переезд, даже временный, даже с минимумом вещей, оказался чем-то средним между цунами, цирком шапито и краш-тестом на прочность нервной системы. Началось всё относительно мирно.