Я чувствовала, как внутри меня нарастает тревога. Это чувство появилось еще в больнице и теперь становилось все сильнее. Даже Катя сегодня была какой-то сонной и молчаливой.

Когда машина остановилось у знакомого кирпичного фасада, я почти ощутила физическое облегчение. Сейчас — тёплый чай, тишина, диван, где можно просто лечь и не думать ни о чём. Мы вышли на промозглый вечерний воздух. Сережа на руках у мамы хныкал, Катя устало тянула меня за руку.

Дверь в подъезд открылась с помощью отпечатка пальца — по крайней мере, замок ещё работал. Мы зашли в маленькую, но красивую комнату, где кроме двери в обычный лифт и лестницы была ещё одна большая стальная дверь с панелью. Эта дверь вела в специальный лифт, который поднимался прямо в квартиру на последнем этаже. Сначала эта роскошь казалась странной, но потом стала просто удобным способом добраться до дома.

Я приложила ладонь к сканеру отпечатка, а потом вставила ключ-карту в щель под ним. Обычно это сопровождалось тихим щелчком и мягким гудком. Сегодня — ничего. Тишина. Панель оставалась тёмной и немой.

— Что-то не так? — тревожно спросила мама, прижимая к себе Сережу.

— Не срабатывает, — пробормотала я, чувствуя, как знакомый холодок страха скользит по спине. Я попробовала ещё раз. Карта, отпечаток. Никакой реакции. — Может, сбой в системе… Или села батарея в сканере…

Я уже потянулась к телефону, чтобы позвонить в службу консьержа, как вдруг раздался лёгкий, едва слышный гул. Массивная стальная дверь лифта… плавно разъехалась в стороны.

Внутри, залитая светом из самой квартиры, стояла она.

Алиса. Бывшая жена Ярослава.

Она была как на обложке — в атласном домашнем костюме, с дымящейся чашкой эспрессо в изящно изогнутых пальцах. Она стояла в кабине лифта, будто это была сцена, а мы — незваная публика в тёмном зале. На её лице расцвела та самая сладкая, ядовитая улыбка, от которой у меня похолодело внутри.

— Ой-ой-ой, — протянула она, с нескрываемым наслаждением оглядывая нашу потрёпанную маленькую группу в тесном пространстве холла. — Лифт спустился. Надо же, кого принесло? А, это же новое «счастье» моего мужа. Целый выводок. Какая трогательная картинка.

Ситуация, когда она стояла в нашем лифте, была настолько странной и неприятной, что я на мгновение потеряла дар речи.

— Алиса… Что вы здесь делаете? — голос мой прозвучал хрипло и предательски сломался.

— Что делаю? Дома нахожусь, милочка, — она сделала маленький глоток, не сводя с нас глаз. — В своей квартире. В нашей с Ярославом квартире. А вы что тут забыли? Под дверью дежурите? Он вас что, на улицу выставил? — Она притворно-печально вздохнула. — Ну, я не удивлена. Поигрался и бросил. У него всегда так.

Каждое слово било точно в цель.

«Наша квартира». «Бросил».

Но хуже всего был сам факт — она контролировала лифт. Она была внутри системы.

— Это не ваша квартира, — попыталась я возразить, но звучало это жалко, как детский лепет. — Ярослав…

— Ярослав сейчас со мной разбирается, дорогая, — перебила она, и в её глазах блеснула злорадная искра торжества. — Мы выясняем наши… супружеские недоразумения. А вы тут явно лишние. Так что не задерживайте. И ваши ключи-карты, кстати, уже деактивированы. Ярослав сегодня поменял все коды. Чтобы разный сброд не шатался, где не положено.

Она посмотрела на моих перепуганных детей, на бледную маму, и её губы скривились в брезгливой гримасе. Без единого лишнего движения, просто нажав кнопку внутри кабины, она дала команду. Стальные двери начали медленно, неумолимо сходиться перед нашими носами. В последний миг, в щель между створками, я увидела её самодовольную улыбку.

— Пока-пока, «семейка».

Тихий щелчок замка лифта прозвучал в маленьком холле оглушительно громко. Мы остались стоять в тесном, холодном пространстве, отрезанные от своего дома стальной дверью, которая теперь подчинялась только ей.

Сережа, испугавшись резкого звука и всеобщей паники, заревел навзрыд. Катя прижалась к маминой ноге и тихо заплакала. Мама смотрела на меня огромными, полными беспомощного ужаса глазами.

— Олечка… Господи, что же это такое? — прошептала она.

Я судорожно вытащила телефон. Набрала Ярослава. Долгие гудки, переходящие в ледяное: «Абонент временно недоступен». Я набрала ещё раз. И ещё. Тот же результат. Недоступен. Недоступен. Недоступен.

Всё внутри превратилось в лёд. Она говорила правду? Он… деактивировал наши ключи? Он с ней?

Всё это — лофт, переделанный за два дня, сказки на ночь, поцелуи в уголке у окна — всё это была лишь сложная, жестокая игра, чтобы выставить нас на улицу, когда мы особенно уязвимы?

Меня затрясло. От холода каменных стен, от унижения, от абсолютной, животной беспомощности. Нам некуда было идти. Старая квартира уже сдана чужим людям. Мы были выброшены из обоих миров — и из прошлого, и из того будущего, которое казалось таким прочным.

И тогда, словно последний гвоздь в крышку гроба, зазвонил телефон. Незнакомый номер. Я автоматически ответила, в последней, безумной надежде, что это Ярослав.

— Добрый вечер, Ольга Антоновна? Говорит Сбербанк, отдел взыскания задолженности…

Голос в трубке был безличным, металлическим. Это был окончательный приговор. Завтра — арест и выселение из последнего угла, который ещё хоть как-то числился за мной.

— Я… я понимаю, — прошептала я в трубку, не в силах вымолвить больше ни слова. Связь прервалась.

Я опустила телефон и прислонилась спиной к холодной стали лифтовой двери. Слёзы текли сами собой, тихо, беззвучно. Это было уже не горе. Это была пустота. Полное, выжженное дно.

Мама смотрела на меня, и в её глазах читался не просто испуг, а смертельный ужас. Катя, всхлипывая, спросила:

— Мама, а где мы сегодня будем спать?

Ярослав Громов

Это был не день, а какое-то чередование эпизодов из фильма ужасов и бесконечного совещания. Инвентаризация на складе проходила максимально плохо: два сканера вышли из строя, в папке «А» нашли просроченный товар из папки «В», а Петр, вместо того чтобы организовать людей, ходил бледный и потел, будто его вот-вот арестуют.

Я пытался позвонить Оле несколько раз, но в ангаре была мертвая зона, а как только выходил, чтобы поймать связь, меня тут же хватали с очередным «срочным вопросом».

Последний раз я дозвонился днём, когда она сказала, что всё нормально, они уже выезжают из поликлиники. Больше телефон не брал — видимо, тоже сел или она в зоне без связи. Это меня немного беспокоило, но не панически: у неё была машина, деньги, она взрослая женщина. Справится.

Когда всё было, наконец, закончено, и я, с чувством, будто меня неделю таскали за волосы по бетону, выбрался на парковку, часы показывали почти десять вечера. Я сел в машину, первым делом поставил телефон на зарядку и, дождавшись, когда экран оживет, набрал её номер.

«Абонент временно недоступен».

Странно. Очень странно. Я набрал номер мамы. Та же история. Тревога, тихая и холодная, впервые за этот сумасшедший день коснулась меня по-настоящему. Не тогда, когда на складе ругался с поставщиком. Сейчас.

Я рванул домой, нарушая все скоростные ограничения. В голове прокручивались все возможные варианты: авария, поломка машины, проблема с детьми в поликлинике… Но тогда бы она хоть как-то дала знать. Или кто-то из них.

Подъехав к дому, я резко затормозил у подъезда. Ни её машины, ни их нигде не было. Сердце упало куда-то в сапоги. Я влетел в подъезд, приложил ладонь к сканеру… доступ разрешен. Приехал обычный лифт (я решил не ехать на персональном), я зашел, нажал нужный этаж. Все работало. Значит, с системой всё в порядке.

Войдя в лофт, я замер. В доме было темно, тихо и… пусто. Не в смысле вещей — они все были на месте. Но не было того гула жизни, который появился за эти несколько дней: ни запаха ужина, ни разбросанных на диване игрушек, ни приглушенного голоса мамы из кухни. Мёртвая, стерильная тишина, знакомая и ненавистная, как из моего прошлого.