— Подожди тут, — сказал Ярослав и вернулся к машине. Через пять минут он вернулся с небольшим походным столиком, складными стульчиками и корзиной. Моё удивление, должно быть, было написано на лице. Он усмехнулся: — Я всегда вожу это в багажнике. На случай спонтанных решений. Или деловых переговоров на природе.

Он разложил столик прямо на пирсе, на старой, но прочной доске. Из корзины появился термос с душистым чаем, бутерброды, фрукты и даже кусок ещё тёплого пирога с яблоками, который, как оказалось, мама незаметно сунула ему, когда мы собирались.

Мы сидели на краю света, пили чай, смотрели, как солнце играет на льду, и разговаривали.

Говорили о пустяках.

О том, как Катя пыталась научить Сережу «разговаривать» с игрушкой.

О его дочери Лике, которая, как он сказал с лёгкой грустью, стала слишком взрослой для отцовских советов. О том, каким странным и пустым казался ему этот лофт до нашего появления.

Разговор тек легко, без напряжения. Мы молчали, и тишина тоже была комфортной. Он достал из багажника две компактные удочки.

— Рыбачила когда-нибудь?

— Нет, — честно призналась я и усмехнулась. — Папа любил рыбачить, но никогда не брал меня с собой.

— Тут ничего сложного. Просто сидишь и ждёшь. Иногда это лучшее, что можно сделать.

Мы забросили удочки в отверстия, которые он сделал маленьким копьем. Рыба не ловилась, но это было не важно. Главное было сидеть рядом, плечом к плечу, ощущать его тепло через толстые куртки и смотреть, как наши выдохи смешиваются в холодном воздухе.

Солнце начало клониться к лесу, зажигая небо розовым и лиловым. Стало холодать.

— Пора, — сказал он, собирая вещи. Когда он наклонился, чтобы сложить столик, я не удержалась и протянула руку, чтобы смахнуть с его плеча иней. Он замер, выпрямился. Мы стояли так близко на этом старом пирсе, а вокруг был только ветер, лёд и закат.

— Спасибо, — прошептала я. — За этот день.

Он взял моё лицо в свои большие, тёплые ладони. Его взгляд, такой сосредоточенный и серьёзный, скользнул по моим губам, потом снова встретился с моим. И тогда он наклонился.

Поцелуй был медленным, тёплым, исследующим. В нём не было спешки. Когда мы наконец оторвались друг от друга, дыхание спёрло, и мир вокруг поплыл. Он просто прижал мой лоб к своим губам и сказал хрипло:

— Поехали домой.

Обратная дорога прошла в тишине, но теперь это была тихая, счастливая, наполненная тишина. Я дремала, убаюканная теплом и мерным гулом мотора, и просыпалась от того, что его рука ложилась на моё колено — просто так, для уверенности, что я здесь.

Дома нас встретил уютный хаос.

Катя, вернувшись с папой, радостно рассказывала про слонов и про то, как папа купил ей воздушную кукурузу, но забыл про обещанного жирафа. Лёша, увидев нас вместе — Ярослава, стряхивающего снег с моего плеча, а меня с покрасневшими щеками, — ничего не сказал. Только его взгляд стал ещё более грустным. Он быстро попрощался и ушёл.

Сережа уже спал. На кухне мама оставила под плотным полотенцем ужин — домашние котлеты с гречкой, пахнущие детством и заботой.

Мы ели молча, обмениваясь улыбками. Потом укладывали Катю, и Ярослав, как и обещал, рассказал ей сказку — на этот раз про корову-путешественницу, которая искала самое зелёное поле. Его низкий, спокойный голос усыпил её за пять минут.

Когда в доме окончательно стихло, мы остались вдвоём в гостиной, притушенный свет торшера отбрасывал мягкие тени.

— Я не думал, что обычный день может быть таким… полным, — сказал он, глядя на огонь в камине.

— Это был не обычный день, — ответила я, подходя к нему. — Это был самый лучший подарок.

Он обнял меня, и мы стояли, глядя на пламя. Часы тикали, а за стенами слышалось спокойное дыхание спящих детей.

Чердак, Алиса, страх — всё это казалось далёким, словно из другой жизни. Здесь и сейчас был тёплый, прочный мир, который мы, несмотря ни на что, начали строить вместе. В этом мире пахло домашними котлетами, хвоей из камина и надеждой на завтра.

Казалось, после того дня на пирсе в нашей жизни воцарился хрупкий, но такой сладкий мир. Даже Алексей, после своего унизительного визита, затих на пару недель. Но спокойствие было обманчивым.

Мой бывший не смирился. Он просто сменил тактику.

Первым звоночком стал огромный, в рост Кати, плюшевый пони, который курьер принёс прямо в лофт.

На бирке было написано: «Любимой дочке от папы, который всегда рядом».

Катя, конечно, визжала от восторга. Я же чувствовала холодок в животе.

«Всегда рядом» — это была не любовь, это была метка. Заявление о праве собственности.

Потом пришла посылка с дорогим немецким конструктором «для развития сына», хотя Сереже был всего один год и месяц. Всё это было показное, кричащее, словно Алексей пытался деньгами и громкими жестами перекричать тихую, прочную реальность, которую мы строили с Ярославом.

Но главный удар пришёл с официальным конвертом.

Уведомление из органов опеки о проведении беседы в связи с поступившей жалобой. «Анонимный источник» выражал обеспокоенность «нестабильной обстановкой в месте проживания несовершеннолетних», «частой сменой места жительства» и «нахождением детей в окружении эмоционально неустойчивых взрослых».

Каждая строчка дышала ядом и знанием наших слабых мест.

Это была работа Алексея, а точнее игра не по правилам.

Когда я, с трясущимися руками, показала бумагу Ярославу, его лицо стало каменным. Но не от страха, а от холодного, сосредоточенного гнева.

— Всё, — сказал он тихо. — Хватит. Кажется, пора поставить этого придурка на место.

Он начал действовать. Но не как рассерженный муж, а как командир, готовящийся к сложной и тщательно продуманной операции.

Первым делом — его личный юрист, лучший в городе по семейному праву, который начал готовить документы в суд.

Вторым — звонок влиятельному другу-депутату, который мог ненавязчиво поинтересоваться, на каком основании создают проблемы образцовой семье успешного бизнесмена и общественного деятеля.

Третьим — наша с ним поездка в мою квартиру, которую Ярослав выкупил у банка. Мы сделали вместе с арендаторами идеальный ремонт, собрали все документы, подтверждающие, что это наша постоянный, стабильный пассивный доход, который идет на долгосрочный вклад детям на будущее.

Мы подготовили досье: характеристику с работы, справку из сада о благополучии Кати, заключение частного психолога (нанятого Ярославом) об их гармоничном развитии.

Ярослав всегда говорил мне все, что делал. Он обсуждал планы, спрашивал мое мнение и помогал мне отвечать на вопросы опеки. Мы стали одной командой.

Я научилась не плакать от бессилия, а спокойно собирать доказательства и ясно выражать свои мысли.

А Ярослав учился… понимать меня. Он видел, как каждая новая подлость Алексея причиняла мне боль, и старался сдерживать желание просто ударить его, чтобы не испортить наше общее дело.

Встреча с опекой прошла, как военный совет.

Мы пришли в деловых костюмах, с идеальным пакетом документов. Ярослав говорил чётко, уважительно, но железно. Он представлял факты.

Нашу «нестабильность» он превратил в историю об улучшении жилищных условий. «Эмоционально неустойчивых взрослых» — в портрет сплочённой семьи, прошедшей испытания.

Инспектор, молодая женщина, к концу беседы смотрела на Алексея (который пришёл с пустыми руками и полными ненависти глазами) с нескрываемым скепсисом.

Но Алексей не унимался. Он, как раненый зверь, метался и искал новые болевые точки. Однажды он подкараулил меня у выхода из сада, когда Ярослава не было рядом.

— Ну что, Оль? — шипел он, блокируя мне путь к машине. — Хорошо играете в семью? Только это ненадолго. Я всё равно заберу их. Я найду способ. У меня есть права…

В этот момент из машины, припаркованной в пяти метрах, вышел Ярослав. Он не кричал. Он подошёл с такой скоростью и такой неотвратимостью, что Алексей инстинктивно отпрянул.