«Прости».

Как будто это слово могло стереть годы унижений, когда он сравнивал меня с «ухоженными стервами» из его нового окружения. Как будто оно могло залечить шрам от того, как он назвал маленького Сереженьку «очередной обузой». Как будто оно компенсировало детские глаза, с тоской смотрящие в закрытую дверь в ожидании папы, который обещал зоопарк.

Я выдохнула, и звук вышел сдавленным, будто рыдание. Я сжала папку так, что картон затрещал. Вся эта боль, весь этот пепел прошлого — именно от этого он, Ярослав Викторович, предлагал меня защитить. Не романтическим порывом, а холодным, железным контрактом. Щитом.

Он не обещал любви. Он обещал стабильность.

Не обещал счастья — обещал безопасность.

Он не говорил о чувствах — он говорил об уважении и партнёрстве.

И в этой чудовищной, деловой трезвости его предложения было что-то невероятно честное. После сладких лживых сказок Алексея о «большой любви», которые обернулись горькой правдой о его слабости, эта честность была как глоток ледяной, чистой воды. Она обжигала, но хорошо так прочищала голову.

Я посмотрела на спальню, где тихо посапывали двое моих самых главных людей. Ради них я тащила этот воз. Ради них я выдержала всё. А теперь этот «воз» грозился раздавить нас всех — банк, бывший, этот мир, который не прощает слабости.

Я медленно открыла папку. Не контракт с поставщиком, который был лишь предлогом. Я открыла свою память, своё сердце, зашитое грубыми нитками после прошлых ран. И стала взвешивать.

С одной стороны — страх новой зависимости, пусть и фиктивной, ужас от слова «брак», которое уже однажды стало синонимом тюрьмы. С другой — спасительная рука, протянутая не для того, чтобы погладить по голове и сказать «бедняжка», а для того, чтобы помочь встать и дать оружие для боя.

И самое странное… я верила ему. Верила его «уважаю». Верила его неловкости на нашей кухне. Верила даже его растерянности, когда мой сын назвал его папой. В этой растерянности не было фальши.

Я закрыла папку, встала и потушила свет. Перед тем как закрыть глаза, последней мыслью, проплывшей в уставшей голове, был не страх. Была слабая, но упрямая надежда.

«Первый брак научил меня, каким муж не должен быть. Быть может, второй… даже самый странный, фиктивный и договорной… покажет, каким он может быть. Хотя бы в деловом партнёрстве. Хотя бы в уважении. А там… посмотрим».

И с этой мыслью, одновременно пугающей и невероятно обнадёживающей, я наконец погрузилась в сон. Завтра нужно было дать ответ. И впервые за долгое время я чувствовала, что у меня есть не только долги и проблемы, но и выбор. Настоящий.

Сон был коротким и тревожным. Я просыпалась от каждого шороха, каждую минуту подсознательно ожидая, что прозвенит будильник. А когда он наконец зазвенел тем самым жизнерадостным «Улыбнись и маши ручкой!», казалось, я и не спала вовсе. Голова была тяжёлой, мысли — вязкими.

Утро началось с привычного хаоса, но сегодня в нём была какая-то лихорадочная спешка. Сегодня был день Х. День ответа. Мне нужно было успеть всё: отвезти Катю в сад, пережить разговор с заведующей после вчерашнего скандала, добраться до работы и… войти в кабинет Ярослава Викторовича. От мысли об этом в животе всё сжималось в тугой, твёрдый комок.

Пробка на нашем обычном маршруте встала монументальная. Авария. Две скорые, мигалки, полиция. Я сидела, бессильно стуча пальцами по рулю, и смотрела, как тают драгоценные минуты. Катя на заднем сиденье капризничала:

— Мама, мы опоздаем на завтлак! Мне дадут холодную кашу! И Лабубу снова останется голодным!

— Всё успеем, солнышко, всё успеем, — автоматически отвечала я, сама в это не веря.

Когда поток наконец дрогнул, я рванула с места, нарушая все мыслимые скоростные ограничения на наших задворках. В сад мы ворвались, когда завтрак уже заканчивался. Я, запыхавшаяся, с Катей за руку, почти вбежала в раздевалку её группы.

И тут я увидела его.

В коридоре, у кабинета заведующей, стоял Алексей. Мой бывший муж. Он был в том самом дорогом костюме, в котором когда-то пытался производить впечатление успешного человека, и о чём-то оживлённо беседовал с Мариной Геннадьевной. Заведующая, увидев меня, сделала виноватое лицо и что-то тихо сказала ему. Алексей медленно обернулся. На его лице расцвела та самая сладкая, ядовитая улыбка.

— Оленька! Какая встреча! — протянул он, делая шаг навстречу. — Как раз о нашей дочке беседовали. Слышал, вчера тут разборки были. Драчунья растёт, да? Вся в маму.

Вся кровь отхлынула от лица, а потом прилила обратно, горячей волной ярости. Он пришёл сюда. Специально. Чтобы надавить, чтобы напомнить о своём «родительском праве», чтобы испортить мне утро перед самым важным разговором в жизни.

— Ты чего здесь делаешь? — прозвучало у меня хрипло. Я не отпускала Катину руку, чувствуя, как та притихла и прижалась к моей ноге.

— Отец беспокоится о своём ребёнке, — парировал он, разводя руками. — Мне Марина Геннадьевна как раз рассказывает, как наша Катюша другим детям головы совками разбивает. По-моему, надо срочно заняться воспитанием дочери. Может, ей не хватает мужского влияния? Могу забирать почаще. На выходные, например.

В его глазах читался не интерес к дочери, а чистое, непотребное удовольствие от того, что он снова дергает за ниточки, причиняет боль.

— Ты… — я задыхалась от гнева. — Ты собрался ее воспитывать? Ты, который последний раз видел её три месяца назад на пять минут у подъезда? Ты, который называет её «обузой»? Ты будешь её воспитывать игрой в покер на телефоне и рассказами про своих новых «тёток»? Да ты… ты обычный потаскун, Леха! У тебя ни на кого и ни на что не хватит внимания, кроме как на собственную жалкую персону!

Слова вырывались сами, горячие и острые, как осколки разбитого стекла.

В коридоре воцарилась тишина.

Воспитательницы замерли с тряпками в руках. Марина Геннадьевна закатила глаза, предвидя новый скандал. Лицо Алексея исказилось от злости. Он шагнул ко мне, снизив голос до опасного шипения:

— Ты поменьше разевай рот в мою сторону, Ольга. Ты сама-то на краю пропасти стоишь, с ипотекой-то. Кто тебе поможет-то, когда совсем прижмёт? Я что ли?

Или этот твой новый… работодатель, за которым ты, как сука, бегаешь? Думаешь, я не вижу, как ты на него пялишься? Только он на такую, как ты, плевать хотел. Использует тебя по полной, а потом, глядишь, ногой под зад полетишь.

Каждый удар попадал точно в цель. Было больно, унизительно, страшно. Но где-то глубоко внутри, под этим слоем грязи, который он на меня выливал, вспыхнула крошечная, яркая искра сопротивления. Именно из-за таких, как он, мне и нужен был этот «щит».

— Убирайся, Алексей, — сказала я тихо, но так, чтобы слышали все в тихом коридоре. — И не приходи сюда больше. Твоё «воспитание» моим детям не нужно. У них теперь… есть на кого равняться. И это не ты.

Я резко развернулась, подхватила на руки Катю (которая смотрела на папу большими, испуганными глазами) и почти побежала к её группе. За спиной я слышала его сдавленное ругательство и гневный шёпот заведующей:

— Алексей, пожалуйста, только не здесь.

Сердце колотилось так, что звенело в ушах. Я наспех поцеловала Катю, сунула ей в руку Лабубу и вылетела из сада, не оглядываясь. В машине я несколько минут просто сидела, уткнувшись лбом в руль, пытаясь отдышаться и сдержать предательскую дрожь в руках. Потом взглянула на часы.

Блин. Блин. БЛИН.

Я снова опаздывала. Уже на двадцать минут. После вчерашнего идеального прихода и сегодняшнего разговора — это был полный провал.

Я рванула в сторону «Уюта», лавируя между машинами с отчаянием загнанного зверя. В голове гудело: «Он придёт в сад, он будет давить, он будет вредить… А я опаздываю, я всё порчу, Ярослав подумает, что я ненадёжная… а потом возьмет и уволит меня».

Я влетела в служебный вход, проскочила мимо охранника, не отвечая на его приветствие, и помчалась по коридору к кабинету директора. Мне нужно было объясниться. Сейчас. Пока у меня ещё хватало духу.