— Черт тебя побери, Громов!

Утренняя эйфория от «победы» и болезненное унижение после инцидента с Артемом быстро улетучились. К вечеру осталась лишь знакомая усталость, свинцом давившая на плечи и виски. Но дома меня ждал надежный «щит», и нужно было туда добраться.

Моя машинка-хэтчбек вздохнула и потащилась в сторону детского садика. В голове вертелись обрывки фраз: «дойная корова»… «очень понимаю того, кто сбежал»… и вдруг, совершенно не к месту, — «уважаю».

Я тряхнула головой, пытаясь сбросить наваждение. Нужно переключаться. Сейчас я не сотрудник «Уюта». Я — мама, идущая на встречу со своей маленькой бунтаркой.

За дверью группы царил привычный хаос.

Воспитательница Марина Ивановна, женщина с лицом вечного подвигá, пыталась натянуть куртку на вертлявого Ваню. А в центре комнаты, на стульчике, восседала моя дочь. Катя в одной сандалии на правой ноге и валеночке на левой, с плюшевым зверьком Лабубу в обнимку, вела с Мариной Ивановной важные переговоры.

— Я не пойду, — заявила она, гладя игрушку по голове. — Лабубу сказала, что она устала. Ей нужен сок. Пепельсиновый. И тогда она, мозможно, согласится надеть втолую валенку.

— Катюша, мама уже пришла, — взмолилась воспитательница, бросая на меня спасительный взгляд.

— Мама тоже устала, — парировала Катя, кивая мне с серьезностью сорокалетней переговорщицы. — У нее тоже, навелное, сока нет.

— О, у мамы полный бак… усталости, — фыркнула я, подходя и опускаясь на корточки. — Привет, командир. Какие условия у Лабубу для окончания боевых действий?

Катя прищурилась, оценивая мою боеготовность.

— Пепельсиновый сок. Тли колобки. И… печенье. То, котолое с мишкой.

— То, котолое с мишкой закончилось утром, когда ты им завтракала, — напомнила я. — Но у нас есть то, которое круглое с дырочкой. И молоко. И дома ждет бабушка с Сережей.

Мысли о бабушке и младшем брате произвели на Лабубу, судя по всему, впечатление. Катя наконец позволила надеть на себя второй валенок и зимнюю куртку, но только при условии, что звереныш поедет домой не в сумке, а у меня на голове.

— Ей так виднее, — закончила дочь и позволила надеть на нее шапку.

Дорога домой, как всегда, включала в себя экстренный заезд в магазин. Список обычно был коротким: хлеб, молоко, фрукты, что-то на ужин. Катя, восседающая в тележке верхом вместе с Лабубу, тут же взяла на себя роль консультанта.

— Мама, смотли, какие сосиски! — тыкала она пальцем в витрину. — Лабубу говорит, они волсебные. От них зубы растут.

— У Лабубу зубов полный рот, ему хватит, — отбивалась я, хватая с полки творог.

— А это? — она уже показывала на полку со сладостями. — Это чтобы не глустить. Ты же сегодня глустная. Я вижу.

Я остановилась и посмотрела на нее. На ее большие, внимательные глаза, в которые, казалось, можно было увидеть все. И вдруг комок подкатил к горлу. От этой простой детской прямоты.

— Я не грустная, солнце мое. Я просто… думающая. Но с тобой и Лабубу думается веселее, — улыбнулась я, щекоча ее. Она захихикала в голос, и на секунду тяжесть в плечах действительно стала легче.

Когда мы, нагруженные пакетами, наконец ввалились в нашу маленькую прихожую, меня встретил знакомый, уютный хаос. Пахло детским кремом, супом и… свежими пряниками.

— Мама! Мы дома! — крикнула я, сбрасывая обувь.

Из кухни высунулась улыбающаяся мама. На ее фартуке красовалось пятно, очень похожее на морковное пюре, а в руках она держала ложку.

— Наконец-то! — выдохнула она с облегчением. — А то у меня тут один товарищ объявил забастовку. Отказывается есть кашу, требует исключительно ложку побольше и песни погромче.

За ее спиной, в своем стульчике, восседал Сереженька. Щеки размазаны кашей, в кулачке зажата погремушка, а глаза — мои собственные, серые и настороженные — смотрели на меня с немым укором. Увидев меня, он хлопнул ладошкой по столику, и каша брызнула во все стороны.

— Ма-ма-ма-ам! — произнес он четко и требовательно.

Это было привычное слово, которое он произносил, когда видел меня. Вся усталость, весь сегодняшний позор и гнев — все разом улетучилось. Я бросила пакеты, подбежала и прижала его, липкого и пахнущего молоком, к себе.

— Он целый день тренировался, — улыбнулась мама, вытирая руки. — Тебя ждал.

В эту секунду что-то щелкнуло. Не в голове. В сердце. Резко и болезненно. Это была не просто радость. Это было осознание хрупкой, нерушимой связи. Той самой, которую кто-то непонимающий может назвать «прицепом». Той, за которую можно и нужно сражаться.

Я держала Сережу, слышала, как Катя в гостиной уже разговаривает с телевизором от имени Лабубу, чувствовала мамино спокойное присутствие на кухне. И в этой моей крошечной, шумной, идеальной вселенной вдруг снова возникло чужое, резкое воспоминание. Не хамский голос Артема. А тихий, уверенный голос, сказавший Семенову: «Исчезните. И чтобы я больше никогда не видел ничего подобного.»

Я замерла, прислушиваясь к стуку собственного сердца. Почему оно заколотилось именно сейчас? Почему этот образ — темный пиджак, прямая спина, жесткий взгляд — ворвался сюда, в мое самое безопасное место?

Мама, словно почувствовав перемену, обернулась.

— Оля? Что-то случилось?

Я покачала головой, целуя Сережу в макушку.

— Нет, мам. Все в порядке. Просто… — я искала слова, глядя в окно, за которым сгущались вечерние сумерки. — Просто сегодня был странный день. Один человек… очень странно меня защитил.

И тут зазвонил телефон. Не тот, детский, со Смешариками. А мой личный. Незнакомый номер.

Я передала Сережу маме, с предчувствием взяв трубку.

— Алло?

— Ольга? Это Петр, заместитель Ярослава Викторовича, — прозвучал в трубке официальный, слегка взволнованный голос. — Мы с вами встречались сегодня… Извините за звонок после работы, но возникла срочная ситуация. Не могли бы вы… вернуться в магазин? Сейчас. Ярослав Викторович просил передать, что это… очень важно. И что вам лучше взять с собой сменную одежду.

Я замолчала, глядя на маму, на детей, на теплый свет кухни.

— Сменную одежду? — переспросила я тупо. — Что случилось?

В трубке послышался вздох.

— Произошел… инцидент. С системой пожарной безопасности в вашем отделе. Вода. Много воды. Ярослав Викторович лично на месте, он… — Петр снова запнулся, — …он сказал, что весь товар в воде и только вы сможете во всем этом разобраться.

Звонок оборвался, а в голове застучал молоток одной-единственной мысли:

«Не могу. Я не могу туда ехать».

Я обернулась.

Мама, не отпуская Сережу, смотрела на меня с немым вопросом. Катя выбежала из комнаты, таща за ухо Лабубу:

— Мама, мы будем смотлеть мультики?.

За окном уже стемнело, в стекле отражалась наша теплая, уставшая вселенная. Ехать обратно в город, на другой конец, в этот холодный, огромный магазин... Тело кричало от протеста. Мышцы ныли, веки слипались.

«Они справятся без меня, — пыталась убедить себя я. — Там целый штат. Мерчендайзеров полно.

Но тут же, холодной змеей, подполз другой, более страшный довод. Голос Ярослава Викторовича, звучащий в памяти беззвучно, но отчетливо:

«Направьте этот характер на что-то полезное для магазина».

А если не поеду? Если проигнорирую срочный вызов, особенно когда «очень важно»? Когда сам директор на месте? Тот самый, который сегодня видел мой «героизм» и неуважение к Артему. Первой мыслью будет: «Ненадежная. Неблагонадежная. Семья всегда важнее работы».

Ипотека!!!

Эта цифра, которая висела над нами дамокловым мечом каждый месяц, будто шевельнулась, наклонилась пониже. Без этой работы... Без даже этой скромной, но стабильной зарплаты... Мы продержимся месяц, от силы два. Потом — долги, звонки, страх. А дети...

— Мам, — голос мой прозвучал хрипло. — Мне... надо ехать. На работу. Кажется, у нас ЧП.