— Оля? — окликнул я, но мой голос глухо отозвался в пустом пространстве. — Катя? Сережа? Валентина Андреевна?

Ни ответа, ни шепота.

Я прошел по всем комнатам. Детские пусты, кровати заправлены. В нашей спальне никого. На кухне чисто, никаких следов ужина. Как будто их и не было здесь никогда.

И тогда ледяная волна паники накрыла меня с головой. Куда они делись? Что случилось?

Я схватил телефон, чтобы позвонить в полицию, в больницы, куда угодно, и тут в тишине раздался звук. Не телефон. Тихий, едва уловимый писк… изнутри квартиры. Он доносился из прихожей. Из шкафа, где стоит коммутатор системы «умный дом».

Я распахнул дверцу. На маленьком экране панели управления мигал красный значок — «Сбой. Отключение внешнего доступа. 18:47».

Восемнадцать сорок семь. Почти четыре часа назад. Время, когда они должны были вернуться.

Мозг, отточенный годами на решении проблем, заработал с бешеной скоростью. «Отключение внешнего доступа».

Это означало, что кто-то с панели внутри квартиры удалил отпечатки пальцев и отключил ключи-карты, выданные Оле и маме. Сделать это мог только тот, у кого есть мастер-доступ. У меня. И… у неё.

У моей бывшей.

Алисы.

Её имя всплыло в сознании, как ядовитый пузырь. Она знала пароли. С прошлых времён. Я никогда не думал, что она осмелится… Но после моего публичного заявления в «Уюте» она была способна на что угодно.

Если она отключила им доступ… значит, они пришли, не смогли попасть внутрь и… куда-то ушли. Но куда? Их старая квартира сдана. У них не было денег на отель…

И тут до меня дошло. Они никуда не ушли. Они не смогли уйти. Они остались там, внизу, в лифтовом холле. Оля с двумя маленькими детьми, в холодном, чужом пространстве. Возможно, до сих пор там.

Я развернулся и бросился к лифту, нажимая кнопку спуска с такой силой, что чуть не сломал палец. Двери открылись, я влетел внутрь. Лифт спустился. Когда двери снова открылись, я вышел в холл. Никого. Следов людей тоже не было. Но в воздухе все еще чувствовалась тревога, как запах озона после молнии во время грозы.

И только тогда, в свете кабины, увидел на полу, у самой стены, маленький, знакомый предмет. Серый камешек с дырочкой, оправленный в серебро. Кулон, который я подарил Оле. Он лежал там, будто выпал у кого-то из рук в спешке или отчаянии.

Этот крошечный кусочек нашего «контракта», валяющийся на полу, стал последней каплей.

Внутри меня что-то вспыхнуло — не тревога, а ледяная, неукротимая ярость. Ярость на себя за то, что не предвидел, не защитил. На Алису за то, что посмела к ним прикоснуться.

Я вышел на улицу, оглядываясь по сторонам. Было холодно, темно, дул пронизывающий ветер. Куда они могли пойти в таком состоянии? Взять машины и ехать… куда? В полицию? К друзьям? У Оли не было близких друзей, на которых можно было бы так вот свалиться с детьми ночью.

И тут мне в голову пришла единственная логичная, ужасная мысль. Если у них нет крыши над головой, нет денег, нет поддержки… они могли пойти только в одно место. Туда, где ещё несколько дней назад был их последний островок безопасности. Туда, откуда они уехали ко мне.

К их старой квартире.

Я сорвался с места, влетел в машину и, не думая ни о светофорах, ни о камерах, рванул через весь город, проклиная себя на чем свет стоит. Я представлял их — испуганных, замерзших, с плачущими детьми, сидящих на полу в подъезде их же бывшего дома. И всё это потому, что я не удосужился сменить пароли. Потому что был слишком уверен в своей неуязвимости и в том, что Алиса уже не представляет угрозы.

Я ошибся. И цена этой ошибки могла быть слишком высока.

Машина с визгом тормозов остановилась у знакомой пятиэтажки. Я выскочил и бросился в подъезд, сердце колотилось так, что отдавалось в висках.

Лестничная площадка была пуста. Ни детей, ни Оли. Только пыль да старый коврик у двери, которая теперь принадлежала чужим людям. Я позвонил в дверь, но мне никто не открыл.

Я остановился, совершенно сбитый с толку. Где же они? Куда могли деться?

И в этот момент, в гробовой тишине подъезда, я услышал звук. Тихий, прерывистый плач ребенка. Он доносился не из квартиры. Он доносился сверху. С чердака.

Мои ноги сами понесли меня наверх, по узкой, пыльной лестнице. Дверь на чердак была приоткрыта. Я отодвинул её.

И увидел их.

Они сидели на старом, пыльном матрасе, брошенном кем-то из бывших жильцов. Оля, обняв колени, с пустым, отсутствующим взглядом. Мама, прижимающая к себе спящего Сережу, с лицом, на котором застыл немой ужас. Катя, уткнувшаяся лицом в колени матери и тихо всхлипывающая.

Картина была такой беспомощной и такой невыносимой, что у меня перехватило дыхание.

Оля услышала шаги и медленно подняла голову. Увидев меня, она не обрадовалась. В её глазах не было ни злости, ни упрёка. Не было ничего. Пустота и глубокая, всепоглощающая усталость.

— Ярик, — просто сказала она тихим, сорванным голосом. — Ты нас выгнал?

Эти три слова вонзились в меня острее любого ножа. Я подошёл и опустился перед ней на колени, на пыльный бетонный пол чердака.

— Нет, — сказал я так же тихо, но с такой силой, на какую был способен. — Я никого не выгонял. Меня не было дома. Это сделала Алиса. Она взломала систему. Это моя вина. И я знаю, что мне нет прощения.

Я протянул ей кулон, который подобрал в лифте. Она медленно взяла его, сжала в ладони.

— Нам некуда идти, — прошептала она. — Звонили из банк… Завтра квартиру арестуют.

— Никуда идти не нужно, — я положил свою ладонь поверх её сжатого кулака с кулоном. — Вы идёте домой. Со мной. Сейчас же. И эта ситуация больше никогда не повторится. Никогда. Я тебе клянусь.

Я помог ей подняться, взял на руки спящего Сережу. Мы молча спустились с чердака, этой жалкой, временной норы. Сажая их в машину, я уже знал, что буду делать дальше. Не завтра. Сейчас.

Сначала домой. Потом — звонок юристу и службе безопасности. Алиса подписала себе приговор. На этот раз я не буду снисходителен. Она перешла черту. Тронула то, что принадлежит мне. Это война, и в этой войне я не дам ей ни единого шанса на победу.

Ярослав Викторович

После того как я уложил Катю, передал спящего Сережу Оле и убедился, что мама Валентина Андреевна пьет успокоительные в своей комнате, в квартире наступила обманчивая тишина. Такая, что бывает после катастрофы: шум стих, но осознание масштабов только начинается.

Я прошел в кабинет.

Первым делом — звонки. Юрист, которого я разбудил в половине двенадцатого ночи, выслушал меня без единого звука удивления в голосе. «Документы по взлому системы безопасности, показания свидетелей из подъезда, если будут, полный аудит ее финансовых претензий к вам. И сразу же подать жалобу о нарушении личной жизни и угрозе безопасности. Завтра к полудню у вас будет черновик. Ярослав Викторович. Его спокойная и уверенная манера была как успокоительное средство.

Служба безопасности получила четкую задачу: найти Алису. Не завтра. Сейчас. Проверить все её известные адреса, связи, клубные карты, банковские операции. Поднять на уши всё, что можно.

— Она не должна чувствовать себя в безопасности ни минуты, — бросил я в трубку, и мне ответили короткое

— Понял.

Я пытался дозвониться до неё сам. Десять, пятнадцать, двадцать раз. Телефон молчал. Она либо наслаждалась своей «победой», выключив звук, либо была слишком занята. Мысль о втором варианте заставила меня позвонить моей дочери Лике.

Звонил на мобильный, зная её ночные привычки. Она подняла трубку на третьем гудке, голос сонный и раздраженный.

— Алло? Пап? Ты в курсе, что у людей бывает личная жизнь, а не только твои ночные бдения в офисе?

— Лика, где твоя мать? — спросил я, стараясь не показывать своих эмоций. Голос получился более строгим, чем я хотел.

На другом конце провода наступила короткая пауза. Раздражение сменилось настороженностью.